Необходимо войти или зарегистрироваться

Авторизация

Введите логин, email или номер телефона, начинающийся с символа «+»
Забыли пароль? Регистрация

Новый пароль

Авторизация

Восстановление пароля

Авторизация

Регистрация

Выберите, пожалуйста, ник на пикабу
Номер будет виден только вам.
Отправка смс бесплатна
У меня уже есть аккаунт с ником Отменить привязку?

Регистрация

Номер будет виден только вам.
Отправка смс бесплатна
Создавая аккаунт, я соглашаюсь с правилами Пикабу и даю согласие на обработку персональных данных.
Авторизация

Профиль

Профиль

A.Norton

A.Norton

Пикабушник
1 256 рейтинг
48 комментариев
44 поста
7 в "горячем"
Показать полную информацию

Джон Коннолли. Ольховый Король

A.Norton в CreepyStory

Как мне начать эту историю? Можно: «Однажды…» – но нет, не подойдет. Такой зачин делает любую историю давней и отдаленной, а моя не такая.

Совсем не такая. А потому лучше начать так, как я ее помню. Это, если на то пошло, моя история – я рассказываю, я и пережил. Я нынче старый, но ума пока не растерял. Я все так же запираю двери на засовы, а на ночь закрываю и окна. По-прежнему осматриваю все тени на сон грядущий, а собак выпускаю вольно гулять по дому, чтобы, если что, унюхали его, если он явится снова, и я буду к нему готов. Стены у нас из камня, а факелы горят наготове. Ножи всегда под рукой, хотя более всего он страшится именно огня.

Из моего дома он не возьмет никого. Не похитит дитя из-под моей кровли.

Однако отец мой был более беспечен. Старые сказки он знал и рассказывал их мне, когда я был мальчишкой: сказки про Песочного Человека, который вырывает глаза у маленьких мальчиков, если те не спят; про Бабу Ягу – старуху ведьму, что летает в ступе и катается на ребячьих косточках; про Сциллу – чудовище морское, что утаскивает моряков в пучину и сжирает, но аппетит ее неутолим.

А вот об Ольховом Короле он не рассказывал никогда. Единственно, что он мне говорил, – это что нельзя ходить одному в лес или оставаться на улице с наступлением темноты. Там всякая, говорил, собирается всячина – и волки, а бывает, и кое-что похуже волков.

Есть миф, а есть реальность; одно мы рассказываем, а другое скрываем.

Мы создаем чудовищ и надеемся, что уроки, облеченные в истории, пригодятся, выручая нас в столкновении с ужасом жизни. Мы даем ложные имена своим страхам и молим, чтобы нам в жизни не встретилось ничего хуже того, что мы сами сотворили.

Мы лжем нашим детям, чтобы уберечь их, и ложью своей предаем их самым страшным из напастей и лишений.


***

Семья наша жила в небольшом доме рядом с кромкой леса на северной оконечности деревушки. Ночами луна обливала деревья серебром, разверзая волшебные синеватые бездны, и туманно-золотистые столпы сияли вдали, как призрачное нагромождение церквей. За лесом тянулись горы, и большие города, и озера широкие, как моря, так что с одного берега не видать другого. В детском своем уме я представлял, как проникаю через барьер лесов и попадаю в огромное королевство, которое они скрывают от меня. А в другой раз деревья сулили мне защиту от мира взрослых – кокон из древесины и листьев, где можно спрятаться, ибо такова для ребенка притягательность затемненных мест.

Поздней ночью я, бывало, сиживал у окна моей спальни и слушал звуки леса. Я научился различать уханье сов, невесомый взмыв крыльев летучих мышей, боязливое снование мелких зверушек, торопливо кормящихся в траве, постоянно начеку, как бы их самих никто не сцапал. Все эти элементы были мне знакомы, и они меня убаюкивали, провожая в сон. Таков был мой мир, и до некоторых пор в нем не было для меня ничего непостижимого.

Тем не менее я припоминаю одну ночь, когда все вокруг казалось тихим и спокойным, и вдруг оказалось, что все живое в темноте под окном вмиг затаило дыхание, и, вслушиваясь, я ощутил нечто, пробирающееся через сознание леса, через его зеленую душу, в хищном поиске добычи. Подрагивающим голосом завыл волк, и я ощутил страх в его вое. Через секунду-другую вой превратился в стенание, взрастающее по громкости, пока не переросло уже в подобие вопля, а затем бесследно оборвалось.

И ветер колыхнул занавески, словно лес наконец издал вздох облегчения.


***

Мы жили вроде как на краю мира, в извечном сознании, что за нами расстилается один лишь лесной простор. Во время игр на школьном дворе наши крики на мгновение зависали в воздухе и как будто всасывались линией деревьев, а наши детские голоса бродили затерянные среди стволов, прежде чем наконец истаять без следа. И вот за этой древесной линией дожидалось существо, ждало и впитывало наши голоса из воздуха словно рука, хватающая с дерева яблоко; хватало и поглощало нас в своем уме.

В тот день земля была слегка припорошена снегом – я еще не видел, чтобы он выпадал так рано. Мы играли в поле возле церкви; гоняли красный мяч, который на белизне раннего снега смотрелся сгустком крови. Неожиданно ожил порыв ветра – там, где его до этого совершенно не было. Он понес наш мяч, пока тот не закатился в молодой ольховник, стоящий не столь далеко за кромкой леса. Я, ни о чем не думая, за ним побежал.

Стоило мне миновать первые высоченные пихты, оторачивающие лес с краю, как воздух сделался холоднее, а голоса моих товарищей перестали быть слышны. Темные наросты и трутовики свисали с затененных сторон деревьев, низко над землей. И у основания одного из стволов я увидел мертвую птицу, как бы провалившуюся саму в себя возле семейства грибов, застывших над нею желтым глянцевитым навесом. На клюве у нее была кровь, а глаза плотно закрыты, как будто птица навеки ушла в воспоминание о своей последней боли.

Я углубился в лес, и неровная цепочка следов за моей спиной смотрелась невидимой стайкой потерянных душ. Раздвинув ольховые ветви, я потянулся за мячом, и в этот момент ветер заговорил со мной. Он прошелестел:

– Мальчик. Подойди ко мне, мальчик.

Я огляделся, однако поблизости никого не было. И тут голос донесся снова, теперь ближе, а в тенях впереди меня пошевелилась фигура. Вначале я подумал, что это древесный сук, настолько тонкой и темной она была. Силуэт был обернут серым, как будто какие-нибудь пауки обмотали его толстым мотком пряжи. Но вот сук вытянулся, а ветки на нем согнулись корявыми пальцами и поманили к себе. От него исходили волны странного вожделения. Они омывали меня словно прилив нечистого моря, оставляя загрязненным и сальным.

– Мальчик. Прелестный, нежный мальчик. Подойди же скорей, обними меня.

Я схватил мяч и попятился, но нога моя зацепилась за изогнутые корневища, укрытые снегом. Я завалился на спину, и тут моего лица коснулась легкая нить – прядка от паутины, прочная и клейкая, которая прилипла мне к волосам, а когда я попытался ее отбросить, она обвилась вокруг пальцев. Затем на меня упала еще одна, а за ней еще, уже тяжелее, как ячеи рыбацкой сети. Мутноватый свет поплыл меж деревьев, и взору открылось сонмище этих текучих волокон. Из затенения, где ждала серая тень, плыли прядь за прядью, так что фигура как будто растворялась, стремясь облечь меня. Я завозился и открыл рот, чтобы крикнуть, но нити теперь падали густо, опускаясь мне на язык и опутывая его так, что я не мог вытеснить ни слова. Между тем та тень подступала, и о ее приближении возвещали серебристые тенета, стягивающие меня при каждом моем движении.

Изо всех своих сил я толкнулся с земли, и тенета, волочась и цепляясь за корни, стали рваться, нехотя выпуская меня из своей хватки. Ветви царапали мне лицо, снег набивался в ботинки, а сам я что есть сил продирался сквозь деревья, не выпуская при этом мяч. И когда я вырывался, тот голос-шелест послышался снова:

– Мальчик, прелестный мальчик.

И я понял: оно желает меня и не успокоится, пока не изъелозит меня, алчно смакуя, своими губами.


***

Той ночью я не спал. Из памяти не шли тенета и тот голос из сумрака леса, и глаза мои отказывались смыкаться. Я ворочался с боку на бок, но заснуть никак не мог. Несмотря на холод снаружи, в комнате было невыносимо жарко, и я был вынужден скинуть с себя простыню и лежал на постели голый. Тем не менее сон меня все же сморил, потому что глаза мои отчего-то распахнулись, и ночной свет комнаты предстал передо мной иным, серовато-мерклым. По углам мглились тени – там, где их не должно было быть. Они двигались и легонько колыхались, хотя деревья снаружи стыли в своем зимнем сне, а занавески на окне висели неподвижно.

И тут я услышал его: тихий, как ночной шорох, голос, шуршащий подобно палой листве.

– Мальчик…

Я рывком поднял голову, и мои руки потянулись к простыне, чтобы прикрыться, но ее там не оказалось. Оглядевшись, я увидел, что она валяется под окном. Чего быть не могло: при всех своих ерзаньях я не мог закинуть ее так далеко.

– Мальчик. Подойди ко мне, мальчик.

В том углу, мне казалось, вырастал он. Вначале почти бесформенный, как старое истлевающее одеяло, на котором колыхались волоконца паутины. Лунный свет высвечивал складки увядшей морщинистой кожи, древней корой лохматящейся на тонких, как ветки, руках. По этим конечностям ветвился плющ и обвивал корявые пальцы, которые сейчас манили меня из тени. Там, где должно было находиться лицо, виднелись лишь мертвые листья во тьме (исключение составлял рот, где блестели мелкие белые зубы).

– Подойди же ко мне, мальчик, – повторило оно. – Дай я обниму тебя.

– Нет. – Я испуганно поджал ноги, стараясь как можно сильнее ужаться. – Нет, уходи.

На конце пальцев мелькнул небольшой овал. Это было зеркало с ажурной оправой в виде преследующих друг друга драконов.

– Глянь, мальчик: у меня тебе есть подарок, если ты позволишь мне тебя обнять.

Зеркало было повернуто ко мне, и на мгновение я увидел собственное лицо, отраженное на его поверхности. В этот трепетный миг я был не единственным, кто мелькнул в ярком овале зеркала. Вкруг меня теснились личики – десятки, сотни, тысячи их, целый сонм потерянных. Кулачонки били по стеклу, словно в мучительной надежде прорваться на ту сторону. И среди них я углядел свое собственное лицо с испуганно расширенными глазами и понял, как все может обернуться.

– Пожалуйста, уйди.

Я силился не кричать, но щеки мои горели, а взор затуманился. Нежить зашипела, и я впервые уловил запах – густую вонь листвы, гниющей в илистой застойной жиже. Одновременно я уловил и запах посвежее, вкрадчиво проползший через смрад разложения, как змея через подлесок.

Запах ольхи.

Сучковатая рука снова колыхнулась, и теперь на конце ее пальцев танцевала кукла: ребеночек, филигранно вырезанный и поразительно похожий на настоящего – ни дать ни взять человечек, гомункул в лучах лунного света. Он подергивался и плясал в такт движению пальцев, и вместе с тем я не видел ниток, управляющих его движениями, а когда пригляделся внимательней, то и шарниров на коленах и локтях. Рука нежити вытянулась, придвигая куколку ко мне, и я не смог сдержать испуганного аха, когда мне стали ясны подлинные размеры марионетки.

Ибо это была не кукла, не игрушка в привычном смысле. Это было человеческое дитя, крохотное и безукоризненно сложенное, с округлыми немигающими глазами и темными взъерошенными волосиками. Нежить ухватила его за череп, сдавив, на что дитя протестующе вскинуло ручками и ножками. Рот у него был открыт, но не издавал ни звука, и слезинки не текли из глаз. Похоже, он был мертв, и вместе с тем как-то неправдоподобно жив.

– Прелестная игрушка, – прошелестела нежить, – для прелестного мальчика.

Тут я попытался вскрикнуть, но язык мой будто схватили пальцы. Я буквально ощущал их вкус у себя во рту, и впервые в жизни я понял, что значит сделаться мертвым – из-за ощутимого привкуса смерти у этого существа на коже.

Рука неуловимо шевельнулась, и ребенок исчез.

– Мальчик, ты слышал про меня?

Я покачал головой. А может, это сон? Ведь только во сне человек не способен, не в силах кричать. И только во сне простыня может вдруг улетучиваться.

Лишь во сне существо, пахнущее листвой и стоялой водой, может держать перед вами неживого ребенка и при этом заставлять его пускаться в пляс.

– Я Ольховый Король. Я был всегда и всегда буду. Я Ольховый Король и беру все, что пожелаю. Не откажешь же ты мне в моем желании? Пойдем со мной, и я одарю тебя сокровищами и игрушками. Я буду угощать тебя сластями и называть тебя «любимым» до самой твоей смерти.

Оттуда, где должны быть глаза, выпорхнули две черные бабочки, как крохотные плакальщицы на поминальном обряде. Затем широко открылся рот, и сучковатые пальцы потянулись ко мне, а голос словно поперхнулся от безудержного желания. Ольховый Король двинулся и предстал передо мной во всем своем жутком величии. С плеч у него, стелясь по полу, свешивался плащ из человечьих кож, который вместо горностая оторачивали скальпы: желтоватые, темные, рыжие – перемешанные, как оттенки осенней листвы. Под плащом был серебряный нагрудник с тонкой резьбой, изображающей переплетение нагих тел в таком множестве, что невозможно было сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Голову венчала корона из костей, каждый зубец которой был остатком детского пальчика, обернутого золотой проволокой и загнутого слегка внутрь, как будто они манили меня пополнить их число. Однако лица под короной я так и не разглядел. Виден был лишь темный зев с белыми зубами: аппетит, как видно, нагуливал плоть.

Собрав всю свою волю, я вскочил с кровати и кинулся к двери. Сзади послышались шуршанье листьев и скрип ветвей. Я крутанул дверную ручку, но из-за моих вспотевших ладоней она сделалась скользкой и коварной. Я попытался повернуть ее раз, другой. Вонь гниющей растительность била в ноздри все сильней. Я издал что-то вроде беспомощного всхлипа, и тут ручка все-таки подалась, я выскочил в коридор, как раз когда сучья скребнули по голой спине.

Я неистово вывернулся и захлопнул за собой дверь.


***

Пожалуй, мне надо было побежать к отцу, но некий инстинкт направил меня к камину, где еще тлели малиновые уголья от угасшего огня. Из охапки дров я выхватил палку, обмотал вокруг нее тряпку и булькнул на нее масла из фонаря. Этот свой факел я сунул в очаг и держал, пока тот не вспыхнул ярким живым огнем. Я завернулся в коврик, что лежал перед камином, и, шлепая босыми ногами по холодным плитам пола, заспешил обратно к своей комнате. Секунду-другую я стоял вслушиваясь, а затем медленно отворил дверь.

В комнате было пусто. Шевелящиеся тени исходили только от пляшущего пламени. Я подобрался к углу, где еще недавно стоял Ольховый Король, но теперь там висела лишь белесая паутина с засохшими трупиками насекомых. Я обернулся на окно, но деревья там стыли в спячке. И в этот момент я дернулся от боли в спине. Я потянулся себе за спину пятерней, и кончики пальцев у меня оказались окровавлены. В кусочке зеркала, что висел у меня над умывальником, я разглядел четыре длинных пореза. Кажется, я вскрикнул, однако крик не сошел с моих губ. Вместо этого он донесся из комнаты, где спали мои отец с матерью. Я устремился туда.

В мятущемся свете факела я увидел отца у открытого окна, а мать на коленях возле перевернутой колыбельки, где ночами спал мой укутанный в одеяла младший брат. Теперь спящего младенца там не было, а в комнате висел густой глинистый запах с примесью гниющих листьев и затхлой воды.


***

Мать так и не оправилась. Она вся изошла слезами, пока не выплакала их все, а тело ее и дух предались вечной ночи. Отец мой стал старым и тихим, и печаль окутала его подобно туману. Мне не хватило сил сознаться ему, что это я отверг Ольхового Короля, и тот вместо меня забрал другого. С этой виной я стал неразлучен, а еще я поклялся, что больше Ольховый Король не получит ни одно живое существо, находящееся под моей опекой.

Вот ныне я и запираю все окна и двери, а собак на ночь отпускаю вольно бродить по дому. Комнаты моих детей никогда не запираются, чтобы я, если что, мог к ним подоспеть и днем, и ночью. И я предостерегаю их, чтобы они, если услышат постукивание ветвей об окна, сразу звали меня и ни за что, ни за что не открывали окон сами. А если увидят яркий светящийся предмет, что свисает с ветки дерева, чтобы ни за что к нему не прикасались, а шли куда шли, придерживаясь верного пути. Ну а если случится, что заслышат голос, сулящий им сласти в обмен на объятие, чтобы бежали без оглядки со всех ног.

Вечерами, при свете огня, я рассказываю им сказки про Песочного Человека, который вырывает глаза у маленьких мальчиков, если те не спят; и про Бабу Ягу – старуху ведьму, что летает в ступе и катается на ребячьих косточках; и про Сциллу – чудовище морское, что утаскивает моряков в пучину и сжирает, но аппетит ее неутолим.

А еще рассказываю про Ольхового Короля с руками из коры и плюща, голосом словно ночной воровской шорох, а также о его дарах, гибельных для неосмотрительных, и аппетитах, которые хуже всего, что только можно себе представить. Рассказываю о его желаниях, чтобы они угадывали его во всех его обличьях и были готовы, когда он придет.


Автор - Джон Коннолли

Показать полностью

Талион. Глава третья

A.Norton в CreepyStory

https://m.pikabu.ru/story/talion_glava_pervaya_6584067


https://m.pikabu.ru/story/talion_glava_vtoraya_6594458

Александр выстрелил. И предсказуемо промахнулся. Нетвердая рука дрогнула, пуля ушла влево и застряла в дверном косяке. Грохот выстрела оглушил, казалось, разорвал барабанные перепонки. Отдача вибрацией прошла по руке, собравшись в плече тугим клубком ноющей боли.

Призрак бесшумно скользнул в кабинет. Не влетел с жутким воем и не переместился из одного места в другое, как любят показывать в фильмах ужасов. Просто перешагнул через порог. Двигался он при этом совершенно обычно, как человек, и издалека никто бы не подумал, что видит призрака.

Александр лихорадочно передернул затвор, досылая новый патрон в ствол пистолета.

- Обломись, сукин сын! - разозленно произнес он, направил пистолет на призрака и спустил курок. - Меня ты не прикончишь!

Звук выстрела эхом прокатился по пустым коридорам - и стих. Пуля прошила призрака насквозь, и вонзилась в стену напротив дверного проема. Призрак остался невредим, ведь мертвого убить невозможно.

- Угребывай! - яростно закричал Александр и выстрелил в третий раз. - Проваливай вон!

Призрак и не подумал исчезнуть. Он обошел стол крадущейся походкой хищника и наступал на Александра, широко размахивая рукой-пилой. Того обдавало волнами холодного воздуха, а еще Александр мог поклясться, что от призрака веяло запахом сернистых испарений и головокружительно сладким запахом озона.

Гроза тем временем достигла апогея: молнии разрезали тучи, раскаты грома слились в оглушающую канонаду. Дождь уже не просто лил - вода падала сплошным потоком, подобно гигантскому водопаду. Из водосточных труб на мостовую изливались ручьи мутной, серой воды. У забитых стоков ливневки бурлили грязные водовороты, несущие мешанину мелкого мусора из окурков, помятых сигаретных пачек и изорванных полиэтиленовых пакетов.

Появление призрака в разгар ненастья до смерти напугало Александра. Он бросил бесполезный пистолет и выбежал из кабинета. Темнота коридора окутала его, яркие вспышки света от полыхающих молний туда не проникали. Александр побежал вперед, ориентируясь вслепую. «Какой же я дурак! - думал он на бегу. - Остался один в супермаркете после закрытия! Ужасная глупость!».

Призрак неотступно преследовал Александра, держась на короткой дистанции. Вырвавшись из коридора в опустевший торговый зал, залитый чернильной темнотой, он отчаянно прокричал:

- Охрана! Охрана! Немедленно ко мне! В здании посторонний! Мне нужна помощь!

Никто не отозвался на его призыв и не пришел выручать. Охранники ночной смены наотрез отказались выходить на дежурство. Дневное происшествие в кондитерском цехе напугало всех не на шутку.

Призрак появился из заполненного темнотой коридора, прожег Александра мертвым взглядом, и остервенело ринулся на него. Взмахнув сращенной с пилой рукой, он навел на загнанную жертву еще большего страху. Александр попятился, наткнулся спиной на стеллаж, и испуганно вжался в холодный металл - понимая, что не сможет спастись бегством. Преимущество было на стороне призрака, о противостоянии ему речь не шла. У Александра не имелось на это ни сил, ни знаний.

Оставалось смириться с поражением и принять смерть без сопротивления.

К потрясению Александра призрак не стал нападать. Он вдруг лишился четкости очертаний, сделавшись прозрачным, почти невидимым. Аморфный силуэт воспарил в воздухе, а затем резко рванулся вперед, и прошел сквозь тело Александра. Так, во всяком случае, это выглядело со стороны. На мгновение Александр ощутил сильный холод, будто погрузился в ледяную прорубь, или вышел на лютый мороз легко одетым. Его забила крупная дрожь, ноги подкосились и стали ватными. От внезапно нахлынувшей слабости Александр чуть было не упал, и схватился рукой за стеллаж, удерживая равновесие.

Александр простоял согбенным ровно десять минут. Зрение у него замутилось, в ушах стоят непонятный гул и звон. Его сильно трясло, лихорадочная дрожь понемногу охватывала все тело. Александр судорожно вцеплялся пальцами в стеллаж, дергал головой и скрежетал зубами. Изо рта мужчины обильно текли слюни.

Спустя десять минут странный припадок Александра закончился. Он выпрямился, постоял немного на месте, - и направился в противоположном прежнему направлении. К разделочному цеху.

Там все началось. Там и закончится.


***

Электричество в супермаркет подали ровно в тот момент, когда Александр переступал порог разделочного цеха. Пройдя через двустворчатые двери, он нащупал на стене выключатель и включил свет. Загудели, промаргиваясь люминесцентные лампы, - и осветили небольшой, компактно обустроенное помещение. Над входом в цех висела неизменно имеющаяся в подобных местах бактерицидная лампа. У левой стены располагались двухсекционные раковины, моечные ванны для мяса, стеллажи и навесные полки. Вдоль правой стены шеренгой выстроились вместительные холодильники и дефростеры, по разделочному цеху распространялся низкий гул двигателей.

Александр прошел мимо широких и длинных металлических столов, на которых рубили и разрезали туши. Размещались они посередине зала, оставляя по обе стороны довольно узкие проходы, - больше двух человек там бы не разминулись. В аккурат перед столами, на противоположной входу стене висела большая схема разделки туш. За холодильниками скрывался невысокий стеллаж: на нем были разложены топоры, ножи и пилы, составляющие весь арсенал раздельщиков мяса. Там же стоял интересующий Александра агрегат - ленточная пила, идеальный инструмент для продольной распилки цельных туш.

Проведя пальцем по остро заточенным зубьям пилы, Александр довольно усмехнулся, вставил штепсель в розетку и включил пилу. Зубчатое лезвие пришло в движение, к гудению холодильников добавился неприятный жужжащий звук. Александр неторопливо снял пиджак, закатал рукава рубашки, и подставил правую руку под лезвие пилы. Сталь жадно вгрызлась в плоть чуть выше запястья. Кровь сперва брызнула, а затем полилась непрерывным потоком, пачкая корпус пилы, стеллаж и кафельный пол. Боль наверняка была нестерпимой, невыносимой. Любой человек, оказавшийся на месте Александра, уже орал бы благим матом и давно отдернул руку. Александр, напротив, молчал. Руку он так и не убрал - до тех пор, пока пила не довершила дело и отрезанная ладонь не шлепнулась на столешницу. Зона вокруг пилы была щедро залита кровью, темно-алые струйки стекали на пол по ножкам стеллажа, густые красные капли срывались с его краев на кафель.

Александр выключил пилу быстрым касанием левой руки, склонил голову и посмотрел на сильно кровоточащий обрубок, словно оценивая свое мастерство. Удовлетворившись увиденным, он сел на пол - прислонившись спиной к разделочному столу, и удобно вытянул ноги, будто собрался отдохнуть после тяжелой работы. Жить ему оставалось недолго: сердце разгоняло кровь по венам, выталкивая ее на холодный кафель, и чем больше крови теряло тело - тем сильнее оно слабело. Александр оставался в сознании до последней минуты. В миг предсмертной агонии он был ужасно бледен, лицо стало неживым, восковым. Только серо-голубые глаза светились мрачным торжеством - и этот страшный взгляд принадлежал не ему.

Призрак Валерия отомстил.


***

Вот и наступил конец. Самое время положить на холст истории последние штрихи.

Труп Александра нашли утром. Обнаруживший его уборщик, проблевавшись в туалете, вызвал полицию. К прибытию патруля он пришел в себя, но не отошел от шока, и толку от него было не много. Как и от полицейских. Молоденькие парень и девушка, только недавно окончившие курсы обучения, оказались не готовы увидеть грязную картину смерти. Все, на что их хватило, - вызвать на место убийства следственно-оперативную группу. По ее прибытии полицейские уехали.

Оперативники пробыли в супермаркете до позднего вечера. Эксперты-криминалисты тщательно отфотографировали место преступления, следователи опросили всех сотрудников “Щедрой нивы”, пересмотрели записи камер наблюдения, и пришли к предварительному заключению: Александр Венедиктов покончил с собой. Версия самоубийства была удобной всем, а главное - подтверждалась собранными на месте уликами. Нашелся и мотив. Суицид Валерия Климова ощутимо ударил по репутации Александра Венедиктова, затеянная родственниками погибшего обвальщика судебная тяжба нависла над ним Дамокловым мечом. Смерть Валентины Петровны, по заключению патологоанатома вызванная естественными причинами, тоже внесла весомую лепту в случившийся у Александра нервный срыв.

Нервным срывом объяснили и странный приступ, случившийся у Александра в торговом зале, момент его начала зафиксировала камера наблюдения на резервном питании. В кабинете жертвы были найдены недопитая бутылка коньяка и пустой стакан, покрытые ее отпечатками. Из дверного косяка и стены напротив криминалисты извлекли по пуле, выпущенных из принадлежавшего Александру пистолета, также обнаруженного в кабинете. В магазине недоставало трех пуль, на полу кабинета были обнаружены три гильзы, - и ни следа третьей пули. Предположение о самоубийстве Александра на фоне сильного стресса и нетрезвого состояния сходились идеально. Единственной несостыковкой оставалась распиленная дверь. На эту деталь было решено закрыть глаза. Не рушить же безупречно выстроенное дело из-за одного противоречия.

Смерть Александра Венедиктова разрушила его бизнес. Персонал переманили конкуренты, после всех происшествий им и стараться особо не пришлось. Павел Мельников перебрался в областной центр, по старым связям получил работу в управлении полиции, проработал там до пенсии, и был с почетом препровожден на заслуженный отдых. Вдова Александра Венедиктова продала два супермаркета, и тоже уехала из города - подальше от личной трагедии и связанных со случившимся неприятных воспоминаний. Третий супермаркет, где все и происходило, продать не удалось. Желающих владеть местом с дурной славой не нашлось.

Зато нашлись другие. Оккультисты. Охотники за привидениями. Любители заброшенных мест. Всех их манили слухи о обитающих в супермаркете привидениях. Трех. Говорят, в разделочном цехе часто слышно визжание пил, хотя там не осталось ничего, только голые стены. В одном из коридоров первого этажа можно встретить призрак женщины - она доходит до женского туалета, скрывается внутри, криком зовет на помощь, и исчезает. Грозовыми ночами в кабинете на втором этаже грохочут выстрелы, сопровождаемые пьяной руганью.

Эти явления пугают, однако нет от них ни вреда, ни пользы. Если привидения там и обитали, они давно покинули заброшенный супермаркет. А все звуки и видения - фантомная проекция прошлого на настоящее. Отголосок разыгравшейся здесь драмы.

Все.

Показать полностью

Талион. Глава вторая

A.Norton в CreepyStory

Супермаркет гудел как потревоженный пчелиный улей. Первыми последствия ночного разгрома обнаружила утренняя смена работников кондитерского цеха. Прошел час, на работу вышли другие сотрудники - и увидели, что за странное происшествие случилось здесь ночью.

О работе в тот день никто не думал. Люди собирались небольшими группами - обсуждали увиденное, высказывая невероятные догадки и предположения. Их сильно взволновал нанесенный магазину урон и отсутствие на месте охранника. Нет, Сергей не исчез. Он сбежал, струсив перед непонятным ему явлением, о чем вскоре станет известно.

Конец всеобщему безделью положило появление начальства.

Пока сотрудники расходились по местам, а уборщицы наводили порядок в торговом зале, Александр просматривал запись ночного погрома, сделанную камерами видеонаблюдения. На рябящей помехами записи было отчетливо видно, что разбивший аквариум стеллаж сдвинулся с места сам и в разгроме секции с консервами виноват тоже не дежурный охранник.

Прокрутив запись трижды, Александр закрыл ноутбук и надолго погрузился в раздумья. Он еще не знал о самоубийстве Валерия Климова и не связал увиденное на записи с его смертью. Но Александр обладал врожденным чутьем, подсказывавшим ему, что дело тут нечисто. На задворках его сознания уже всплывали воспоминания об услышанных в детстве деревенских байках и вертелось непривычное слово из чужого языка - полтергейст.

Обдумав все, Александр позвонил менеджеру по персоналу и начальнику охраны, и вызвал обоих в комнату для переговоров.

Комната для переговоров была просторным помещением, отделанным светлым деревом. Когда Александр вошел туда, за длинным прямоугольным столом, окруженным стульями с прямыми спинками, уже сидела Валентина Петровна. Излишне пестрое одеяние делало ее похожей на попугая. Поздоровавшись с ней, управляющий занял привычное место - во главе стола. Несколькими минутами позже к ним присоединился грузный лысый мужчина с одуловатым лицом, бычьей шеей, и маленькими пронзительными глазами.

- Прошу прощения за опоздание, Александр Григорьевич, - сказал он, с трудом втискивая крупное тело в кресло. - С этим инцидентом дел у меня невпроворот. Люди на нервах и задают неудобные вопросы.

- За последние полчаса, - сообщила Валентина Петровна, - ко мне обратились десять человек с вопросом о ночных событиях. Сотрудники хотят знать, пытались ли нас ограбить, или тут замешаны конкуренты. Эта тема не сходит с языков, нагнетая ненужную панику. Мы должны как можно скорее успокоить коллектив.

- Потому я вас и собрал, - управляющий сцепил и расцепил худые руки, стряхивая нервное напряжение. - Предложить приемлемое решение. Павел Евгеньевич, кто из ваших подчиненных дежурил прошлой ночью?

- Сергей Кузьмин. Он новенький, только вчера приступил.

- В таком случае с сегодняшнего дня Кузьмин у нас не работает. Мы повесим на него совершенный разгром. Скажем, что он напился на смене, провел в магазин дружков-дебилов, и они решили пошутить.

Александра Венедиктова и Павла Евгеньевича Мельникова связывала многолетняя дружба. Они стояли у истоков торговой сети «Щедрая нива», начав этот бизнес с маленького продуктового магазинчика и развив его до трех крупнейших супермаркетов и двух десятков передвижных торговых контейнеров. Из всего окружения Александра Венедиктова только Павел Мельников мог говорить с ним по-свойски. Чем он и воспользовался.

- Саша, - без обиняков сказал Павел Евгеньевич. - Не пари горячку. Дай мне сначала поговорить с Сергеем. Мужик он нормальный, будет молчать.

- Не разрешаю, - Александр смотрел сквозь собеседника - на декоративный аквариум и гоняющихся друг за дружкой маленьких синих рыбок. - Мне нужно не его молчание, а виновник, который за все ответит. Мы выгоним его, обвиним в порче нашего имущества, и этим маневром снимем все вопросы.

- О чем мы вообще говорим? - не выдержала Валентина Петровна. - Разве вы не понимаете, с чем мы столкнулись? У нас завелось привидение, и увольнением от него не избавиться! Эту проблему надо решать!

- Привидений не существует! - прогремел управляющий. Его лицо побагровело от злости, гнева и подавляемого страха. - Выполняйте, что я приказал! Вышвырните Кузьмина вон, повесьте на него вину за беспорядок, и больше ни слова о случившемся!

- Саша, - спокойно произнес Павел Евгеньевич. - Возьми себя в руки. Валя права. Вчерашний случай выходит за рамки нормального, мы должны заняться этим вплотную.

- Вон! - разъяренно рявкнул Александр. - Пошли оба вон!

- Вы спятили! - в порыве гнева заявила Валентина Петровна. Она вскочила, схватила со стола записную книжку, и вылетела из переговорной, громко хлопнув дверью.

Павел Евгеньевич поднялся с кресла неторопливо, взглянул на друга, и укоризненно произнес:

- Неправильно ты поступаешь, Саш. Сам знаешь - вины на Сергее нет. Увольнять его не за что.

- Гони Кузьмина взашей! - процедил Александр сквозь стиснутые зубы. - Не уволишь - выгоню к чертовой матери!

Павел Евгеньевич нахмурился, но промолчал, и ушел.


***

Начальница кондитерского цеха Карина Немова стояла у конвейера и наблюдала, как стройные ряды печенья ползут по ленте конвейера. Вокруг нее кипела работа: кондитеры сворачивали сладкие рулеты, готовили торты и заливали кремом пирожные. В печах, под неусыпным надзором пекарей, выпекались кексы и сдобные булочки. Загроможденный оборудованием цех наполняло громкое гудение промышленных холодильников и мощных миксеров, погруженных в чаны со сливочным кремом. На плитах булькали котлы с патокой и растопленным шоколадом.

Неожиданно конвейер громко заскрежетал и остановился. Следом смолкли промышленные холодильники и мощные миксеры, погруженные в чаны со сливочным кремом. Погас огонь в печах. Перестала гудеть вентиляция. В цехе наступила полная тишина, особо непривычная после недавнего шума. Продержалась тишина недолго. Отовсюду послышались удивленные возгласы, повара и кондитеры растерянно переглядывались друг с другом. Произошла катастрофа. На повторный запуск оборудования уйдет семь часов. Дневная смена отработает вхолостую. Супермаркет получит меньше прибыли, персонал получит меньше зарплаты.

- Успокойтесь все! - повысив голос, сказала Карина Немова. - Произошла внештатная ситуация, никто не оставит вас без денег! Сейчас я позвоню инженерам и они разберутся, в чем проблема!

Карина вышла в душную, затхлую раздевалку, пропитавшуюся просачивающимся из цеха запахом сладостей. Небольшую комнату целиком занимали металлические шкафы, поставленные тремя рядами. Ответвляющийся влево от входа коридор уводил в маленькую душевую.

Набирая номер, Карина услышала сильный шум воды. «Кто может там мыться? - удивленно подумала женщина. - Рабочий день только начался, все мои подчиненные на месте. Странно. Надо проверить». Не отключая телефон, она подошла к двери душевой, открыла ее и заглянула внутрь. В душевой никого не было, все восемь кабинок оказались пусты. Из открытых кранов бежала горячая вода, от разлившегося по белому кафельному полу кипятка поднимался густой пар.

Внезапно в клубах пара проявился силуэт человека. Для Карины это выглядело так, будто пар огибал невидимку, неподвижно стоявшего посреди душевой. Карина оторопела. Логика и здравый рассудок подсказывали ей, что такого явления быть не может. Только окутанный паром человек-невидимка никуда не девался. Он висел в воздухе и будто ждал чего-то. Карина смотрела на него, не отводя взгляда. Она не слышала, как ее обеспокоенно окликают по телефону.

«Что это? - думала Карина, растерянно присматриваясь к силуэту. - Галлюцинация?».

Невидимка стремительно рванулся к ней. Вылетев из клубов пара, он исчез. Карина почувствовала как сквозь нее прошло нечто недоброе, враждебная энергия или, возможно, сущность. От этого волоски у нее на коже встали дыбом.

Из кондитерского цеха донеслись встревоженные крики. Карина побежала туда. Ворвавшись в цех, она увидела суетящихся и мечущихся работников. Все оборудование сошло с ума. Миксеры взбивали крем на предельных оборотах, выплескивая его на пол. Лента конвейера резко дергалась взад-вперед, печенье летело на пол, и тут же оказывалось затоптано бегающими по залу людьми. Полыхающий внутри печей огонь превращал сдобную выпечку в почерневшие, горелые угольки. Котлы были опрокинуты, патока и шоколад растекались по полу. Незримая и неосязаемая сила выбрасывала из распахнутых холодильников пакеты замороженного теста, швыряла на стены и разбивала вдребезги банки декогеля. Со столов сметало ложки, ножи и миски - к прочей утвари, раскиданной тут и там. Упакованные в коробки торты и пирожные посбрасывало с полок и расплющило, словно они попали под пресс.

Карина смотрела на творящийся вокруг разгром округлившимися от ужаса глазами. Она подумала о силуэте в душевой и своих ощущениях, когда он прошел сквозь нее. Вспомнила разбитый аквариум, сдвинутый стеллаж, раздавленные и разбитые консервные банки, - и все поняла.

В супермаркете «Щедрая нива» появился призрак.


***

День был хмурый. По небу проплывали рваные клочья туч. В воздухе пахло дождем и грозой.

Валентина Петровна курила на заднем дворе супермаркета. В перерывах между затяжками она нервно покусывала губы, на которых уже не осталось помады. Происшествие в кондитерском цехе напугало ее еще сильнее происшествия в торговом зале. Начальница цеха видела в душевой силуэт, похожий на человека. Валентина Петровна не сомневалась: этот силуэт - призрак Валерия Климова. О его самоубийстве написали во всех городских газетах, показали репортаж по телевидению и раструбили на весь Интернет. Валерий оставил предсмертную записку, обвинив в совершенном самоубийстве все руководство супермаркета «Щедрая нива» и лично Александра Венедиктова. Его родственники успели обратиться в полицию, прокуратуру и инспекцию по труду. Делом погибшего молодого человека заинтересовались в городской коллегии адвокатов. Неприятности надвигались со всех сторон. Покровители Венедиктова в ситуацию не вмешивались: замолчать инцидент с отрубленной рукой куда проще, чем преданное широкой огласке самоубийство.

Валентина Петровна бросила тлеющий окурок на землю, растоптала его каблуком и скрылась в здании. Она прошла по пустому, гулкому и длинному коридору, громко цокая туфлями. Войдя в женский туалет, Валентина Петровна умыла лицо холодной водой, подняла голову и пристально посмотрела на свое отражение в зеркале. Выражение ее лица было крайне напряженным, а взгляд - затравленным. Как у загнанной в ловушку жертвы, смотрящей на пистолет в руке убийцы. «Я выгляжу ужасно, - решила она. - Нужно отпроситься с работы, поехать домой, принять ванну, выпить успокоительное и выспаться».

Коротко мигнул свет. Валентина Петровна заперлась в туалетной кабинке. Сидя на унитазе, она почувствовала легкий холодок, тянущий из-под двери. В туалет больше никто не входил, не было слышно ни чьих-то шагов, ни чужого дыхания. «Откуда взялся сквозняк в запертом помещении?» - с некоторым удивлением подумала Валентина Петровна.

В тишине резко взвизгнула пила. Круглое зазубренное лезвие легко распилило тонкую деревянную дверь. Валентина Петровна взвизгнула от испуга. На нее посыпалась мелкая труха и щепки. Одна половинка двери упала на пол, вторая осталась болтаться на петлях. Валентина Петровна увидела, кто стоял за распиленной дверью. Валерий Климов. На нем была надета синяя униформа с эмблемой супермаркета, нашитой над левым нагрудным карманом, и кожаный фартук мясника.

- Ты же мертв! - в приступе паники закричала она. - Тебя здесь нет! Ты мне кажешься!

Резким рывком Валерий распахнул половину двери и загородил собой дверной проем. Его взгляд - угасший и неживой - пронзил Валентину Петровну, обжигая стылым холодом могилы. Страх парализовал ее, близкое присутствие и зловещее молчание мертвеца повергло в глубокий шок.

У Валентины Петровны перехватило дыхание. Крик ужаса, готовый сорваться с ее губ, комом застрял в горле. Не считая привычной одежды, Валерий мало походил на себя прежнего, живого. Его лицо было неестественно бледным и бескровным, пустые стеклянные глаза застилала мутная пелена. Изувеченная рука оканчивалась не ладонью, а дисковой пилой. Пила крепилась к руке металлическими штифтами. Внешний вид Валерия наводил на абсолютно абсурдную мысль: что после смерти он попал в лабораторию безумного гения-реаниматора. Там его плоть срастили со сталью, воскресили и послали совершить возмездие. Как чудовищного голема из древних преданий.

При взгляде на призрака у Валентины Петровны закололо в груди. Резко и остро. Она хрипло закашлялась. Боль в груди стремительно нарастала, отдаваясь в шее, лице и руках. В горле загорчило, приступы тошноты накатывали волнами. За считанные мгновения лицо Валентины Петровны побледнело и приобрело нездоровый землисто-серый оттенок. Внезапное головокружение подкосило ее, заставив потерять равновесие и упасть на пол.

«Помогите, - чуть слышно прошептала Валентина Петровна. - На помощь».

Никто не услышал ее мольбу и не пришел. Лежа на холодном полу, Валентина Петровна судорожно хватала ртом воздух. У нее началась сильная рвота, желудок выворачивало наизнанку. Грудь жгло невыносимой болью. На посеревшем лице выступили крупные капли пота.

Призрак Валерия маячил в дверном проеме. Его дело было сделано. Теперь он просто ждал, когда женщина умрет.

Непривычные ощущения вызвали у Валентины Петровны новый прилив страха и паники. Ее сознание угасало, четкость окружающего мира таяла в тумане. Она понимала, что никто не успеет ее найти и спасти. Придется умереть здесь.

«Неужели и правда конец? - в сознании Валентины Петровны мелькнула последняя ясная мысль. - Так нелепо и стыдно».

И она умерла.

Призрак Валерия растаял в воздухе.


***

Хлопотный день наконец-то закончился. Александр заперся в кабинете, достал бутылку коньяка, и пообещал себе, что выпьет совсем немного - только для расслабления. Налив в бокал четвертый раз, он понял, что не сдержит обещания и все-таки напьется. Ну и наплевать. Ему это нужно. Снять напряжение. Забыться. Перестать думать о найденном в женском туалете трупе Валентины Петровны, визите полиции, перепуганных сотрудниках, напрасно потерянном времени, и убытках от простоя супермаркета.

За окном кабинета свирепствовала гроза. Струи дождя хлестали по стеклу, гремели в водосточных трубах, шумно разбивались о крышу и бурлили грязными водоворотами на тротуарах. В небе сражались гром и молнии: глухие раскаты, от которых закладывало уши, затмевало ярким сверканием электрических разрядов в черных как деготь тучах. Ветер нещадно гнул деревья, грохотал жестяным покрытием крыш домов, выл диким зверем и свистел на зависть уличным хулиганам.

От выпитого алкоголя в Александре проснулась злость. “Поганый ублюдок! - с ненавистью подумал он, открывая ноутбук. - При жизни не давал покоя, и после смерти от тебя не отделаешься! Ничего, найдется управа и на привидение!”. Александр загрузил браузер, впечатал в Google - “Как избавиться от призрака”, и пошел шерстить сайты оккультно-эзотерической тематики. Советы давались разные, и ничего дельного, что можно провернуть на скорую руку. Во всех статьях давалась рекомендация найти опытного мага, который сумеет провести энергетическую чистку места обитания призрака и изгнать его обратно на тонкий план.

Снаружи ярко сверкнула молния и взорвался раскат грома. Свет в кабинете погас. Негромко пикнул ноутбук, возвестив о переходе на электропитание от встроенной батареи. Александр оказался окружен кромешной темнотой, разрываемой молниями, что не приносило ему никакого облегчения. Он подумал о льющем на улице дожде, о призраке, бродящим тенью в безлюдных цехах, и о том, что остался один в огромном здании ночью. Не будь Александр пьян, он бы, вернее всего, испугался, а так отнесся к опасности безрассудно. “Ничего мне привидение не сделает, - подумал он. - Я останусь здесь, дождусь включения света и уберусь отсюда”. Александр полез в сейф, достал пистолет, положил его на стол, и сразу же почувствовал себя уверенней.

- Мне нечего бояться! - произнес он вслух. - Привидение не объявится!

Александр не был бы так уверен в сказанном, если бы мог заглянуть в пустой и темный разделочный цех, и увидеть, как заходили ходуном железные столы и стеллажи. При отсутствии электричества и разряженном аккумуляторе включилась ручная пила, которой Валерий Климов разделывал туши. В унисон назойливому жужжанию пилы загудела мясорубка, сделавшая Валерия инвалидом. Из открывшихся кранов в раковины и ванны хлынула вода. Ведущие в цех двери захлопали как при сильном сквозняке.

В кабинете Александр выпил еще полстакана коньяка. Потянувшись к бутылке, он услышал тихие шаги в коридоре, схватил со стола пистолет и направил его на дверь. Напрасная надежда. Рука Александра дрожала, трезвым он мог бы попасть в цель, но пьяным - исключено совершенно. За дверью коротко взвизгнула пила. Затрещало распиливаемое дерево. Александр передернул затвор, загоняя патрон в патронник.

- Давай, сукин сын! - заплетающимся языком выпалил он. - Меня не запугаешь!

Пила с визгом резала дерево. Прорезь в двери расширялась и удлинялась. Бледные всполохи молний освещали эту сюрреалистичную картину: мужчина с пистолетом в руке напряженно целился в непроглядную темноту за дверью, скрывающую призрака с мстительными намерениями.

От двери кабинета со стуком отвалилась одна половина. Внутрь вплыл призрак Валерия. Сюда он явился в том же виде, что и раньше Валентине Петровне. Призрак пощадил ее, просто напугав внезапным появлением, и оставил умирать от сердечного приступа. Александра, главного его обидчика, ожидала иная участь. Резким движением призрак вскинул оканчивающуюся пилой руку. Зазубренное лезвие завертелось, издавая назойливое жужжание.

Александр навел на призрака пистолет и выстрелил.

Показать полностью

Талион. Глава первая

A.Norton в CreepyStory

В разделочном цехе стоял резкий, тяжелый запах крови. На металлических никелированных столах лежали разрезанные пополам свиные туши. Люминесцентный свет ярких ламп освещал выложенные мелкоузорчатой керамической плиткой пол и стены. Выкрашенный в оливково-зеленый цвет потолок оплетала сеть вентиляционных труб.

Из дверей склада вышел Валерий: молодой парень в рабочем комбинезоне и кожаном мясницком фартуке, запачканном кровью. Он толкал перед собой тележку с крупной тушей свиньи, которую только предстояло разделать. Переложив тушу на свободный стол, Валерий надел защитные кольчужные перчатки, включил циркулярную пилу и вонзил быстро крутящееся лезвие в выпотрошенную свинью.

Разрезав тушу на равных размеров куски, Валерий вооружился острым ножом и стал срезать мясо с костей ловкими, отточенными взмахами. Он проделывал операции по разделке туш десятки раз в день и достиг в этом немалого мастерства.

Управившись с разделкой, Валерий загрузил куски свиной туши в раструб большой мясорубки и нажал на кнопку включения. Машина не запустилась. Он нажал снова. Безрезультатно. “Забилась, - подумал Валерий. - Что-то блокирует привод”. Он попытался вычистить раструб, но делать это в перчатках оказалось неудобно.

Сняв перчатки, Валерий легко извлек куски мяса из раструба. Последний кусок застрял под шнеком. Валерий просунул туда пальцы и попытался подцепить застрявший кусок. Вращение шнека он ощутил слишком поздно. Руку зажало в раструбе. Валерий услышал треск и хруст перемалываемых костей. Его костей. Боли он не почувствовал.


***

Управляющий супермаркетом “Щедрая нива” сидел в своем кабинете и изучал отчет о происшествии в разделочном цехе. Александр Венедиктов был мужчиной пятидесяти лет, сухопарым и поджарым как гончая. Он носил короткую бородку, уже начавшую седеть, и стал бриться гораздо реже, чем раньше. Седая бородка и небритые щеки делали его похожим на постаревшего Тимоти Далтона.

Кабинет Александра был обставлен без шика. В небольшой комнате поместились офисный стол, шкаф для документов и небольшой напольный сейф. Окно кабинета выходило на грязный, замусоренный дворик, окруженный развалинами бывшего жилого дома из красно-бурого кирпича, современным торговым центром и маленьким кафе-пекарней.

Дочитав отчет, Александр повернулся к окну и долгое время смотрел на дымящую вдалеке трубу конфетной фабрики. Он размышлял, как выпутаться из непростой ситуации. В мясорубке, отсекшей руку Валерию, была обнаружена неисправность пускового механизма. Виновного в неисправности уже уволили. Но травмированный работник - дело серьезное и чреватое неприятными последствиями. С ним стоило разобраться как можно скорее.

Александр снял телефонную трубку и позвонил менеджеру по персоналу.

- Валентина Петровна! - отрывисто пролаял он в трубку. - Срочно зайдите ко мне!

Буквально спустя пять минут в кабинет управляющего впорхнула миниатюрная шатенка в желтой юбке-клеш и цветастой блузке. Разменяв четвертый десяток, Валентина Петровна стремилась выглядеть как девушка-школьница из выпускного класса. Она накручивала себе моложавые прически, накладывала яркий, дерзкий макияж и носила исключительно пеструю одежду, от которой рябило в глазах.

- Здравствуйте, Александр Константинович, - сказала она, улыбнувшись напомаженными губами. Улыбка вышла слишком дежурной и неискренней.

Александр жестом предложил ей присесть и сказал:

- Я ознакомился с отчетом о несчастном случае с Климовым. Ситуация для нас скверная. Вы говорили с ним?

- Говорила, - произнесла Валентина Петровна с кислой миной, будто откусила горький фрукт. - Валерий Климов решительно настроен на конфликт. Мне известно, что он консультировался с адвокатом и намерен получить от нас солидную денежную компенсацию за причиненное увечье.

- Я не заплачу ему ни копейки! - свирепо гаркнул управляющий. Его лицо побагровело. - Этот инцидент нужно немедленно замять! Пресса ни о чем еще не пронюхала?

- Мы приняли меры предосторожности против утечки. Персоналу приказано не болтать под угрозой увольнения.

- Предусмотрительно. Но этого недостаточно. Рано или поздно у кого-нибудь развяжется язык. Если Климов и сотоварищи сговорятся и напишут на нас жалобу в инспекцию по труду, нам всем придется туго. Проклятые чинуши вцепятся в нас и разденут до нитки штрафами.

- Согласна, - сказала Валентина Петровна. - Что вы придумали?

- Соберите коллектив. Запугайте. Пусть помалкивают и дальше, - Александр закрыл папку с отчетом и убрал ее в ящик стола. - Донесите до всех: Климов никогда у нас не работал. Здесь его никто не знает и никогда не видел.

- Не слишком ли туго мы закручиваем гайки? - засомневалась Валентина Петровна. - Перегнем - потеряем работников.

- Незаменимых нет, - пренебрежительно произнес Александр. - Вступившиеся за Климова вмиг вылетят на улицу без выходного пособия и с волчьим билетом. Я лично прослежу, чтобы они никуда больше не устроились.


***

Валерий развалился в кресле перед включенным телевизором. Из открытой двери на балкон в полутемный зал проникал душный летний воздух. За распахнутым окном виднелись окруженные зелеными насаждениями многоэтажки. Солнце уже заходило и город накрыл пыльный, ржавый закат.

Впервые в жизни Валерий был вдрызг пьян. Ослабевшей рукой он сжимал полупустую бутылку водку и изредка отхлебывал из горла, не прислушиваясь к болтовне по телевизору. Правая рука Валерия была забинтована. Происшествие в цехе лишило его всех пальцев, а рука превратилась в жалкую, обрубленную культю.

Уходящий день прошел на редкость паршиво. Дела пошли наперекосяк еще в адвокатской конторе, куда Валерий обратился за правовой помощью. Адвокат, взявшийся вести его дело, пригласил Валерия в свой кабинет и сказал: - «Я обзвонил всех ваших коллег из супермаркета. Никто не согласился дать показания, что вы работали в «Щедрой ниве». У нас нет доказательств в вашу пользу. Нет свидетелей, готовых подтвердить место вашей работы. Не буду вас обнадеживать: подавать исковое заявление в сложившейся ситуации бессмысленно. Вы проиграете, а рассмотрение дел судами не бесплатное и недешевое».

Из адвокатской конторы Валерий поехал в районное управление полиции. С намерением написать заявление на непорядочного работодателя, выкинувшего его с работы без выплаты заработанных денег и отказавшего в возмещении за потерю руки. В полиции заявление принимать отказались, сославшись на отсутствие доказательств нарушения. Изувеченная рука никого не убедила. Валерию пришлось пригрозить обращением в суд и подключением к делу знакомых блогеров и журналистов, известных нелюбовью к полиции. Тогда его провели в кабинет начальника управления, который без обиняков заявил: - «Господин Венедиктов - уважаемый в городе бизнесмен. Никто не станет портить с ним отношения из-за ротозея, неосторожно засунувшего руку в мясорубку. Напоследок начальник управления посоветовал Валерию “прекратить метаться по инстанциям и поднимать пустую шумиху”, пространно намекнув на то, что город маленький, все всех знают, и “напрасный поклеп на уважаемого бизнесмена аукнется ему большими неприятностями”.

Домой Валерий вернулся ни с чем. Теперь он не знал, что делать. Будущее рисовалось ему исключительно в мрачных красках. Ни один наниматель не возьмет на работу однорукого. Без денег он не сможет прожить и окажется на улице, где и погибнет. Не лучше ли уйти сейчас, пока все не рухнуло, погребая его под обломками жизни.

Валерий с трудом поднялся и на нетвердых ногах поплелся на кухню. Дверь за собой он захлопнул с грохотом.

“Инвалид! - с ненавистью и злостью думал Валерий. - В двадцать два года! Как мне жить?!”.

Он сделал последний глоток, поставил пустую бутылку на стол, подошел к плите и открыл газ.


***

Охранник Сергей вышел на ежечасный обход супермаркета “Щедрая нива”. Магазин закрылся до утра следующего дня. Опустел торговый зал. Погасли печи пекарни. Затихла разгрузочно-погрузочная зона с примыкающим к ней складом. Только в подсобных помещениях размеренно гудели мощные промышленные холодильники. Вентиляция прокачивала воздух с мерным, глухим шумом, напоминающим дыхание тяжелобольного человека.

Сергей включил ручной фонарь и пошел вдоль секций, просвечивая пустые ряды. Ночное дежурство было ему не в радость. С наступлением темноты супермаркет представлялся Сергею лабиринтом, в котором легко затеряться, а вот выбраться совсем непросто. Знакомые и привычные предметы приобретали ночью зловещие очертания. Сергей невольно шарахнулся в сторону от манекена красного ореха из рекламы «Эм-энд-Эмс», внезапно выплывшего из темноты, когда проехавшая мимо супермаркета машина осветила торговый зал яркими лучами фар. Сегодня у него было первое дежурство, и на новом месте он пока не освоился.

- Спокойно, - сказал себе Сергей, глубоко вдохнул и выдохнул. - Спокойно.

Он продолжил обход. Дойдя до конца торгового зала, где находился вход в подсобные помещения и производственные цеха супермаркета, Сергей услышал непонятный скрежет. Сначала тихий, он понемногу становился громче и отчетливей. Звук был таким словно по кафелю тащили что-то большое, тяжелое и царапающее пол.

Сергей пошарил лучом фонаря по ближайшим торговым рядам. Ничего необычного он не заметил. Но тут ближайший к нему стеллаж с товарами резко поехал по полу и врезался в огромный аквариум, в раздельных отсеках которого вяло плавали живые рыбы. Захрустело, затрещало разбившиеся стекло. На пол потоком выплеснулась вода.

Сергей застыл на месте.

По торговому залу пронесся холодный сквозняк. Загремели падающие на пол жестяные банки. Звук шел из секции, где продавались консервы. Сергей очнулся от ступора и побежал туда, неуклюже перепрыгивая через бьющихся в лужах воды рыб. Он увидел, как банки с консервами сметало с полок и расшвыривало куда попало. Разбросав жестяные банки, неизвестная сила перекинулась на банки из стекла, и вскоре пол между стеллажами усеяли осколки разбитых банок вперемешку с их содержимым.

Сергей впал в шоковое состояние. Данные ему инструкции не предусматривали действий на случай проявления в супермаркете аномальных явлений, к которым несомненно относилась крушащая магазин сила. Он встал столбом и не сдвинулся даже когда истошно завыла пожарная сигнализация и оросители аварийной системы пожаротушения начали разбрызгивать по всему залу струи воды.

Невидимый погромщик между тем исчез, оставив Сергея один на один с учиненным им хаосом.

Показать полностью

Джон Коннолли. Гостиница в Шиллингфорде

A.Norton в CreepyStory

В Шиллингфорде с давних пор стоит гостиница. В прежние времена на перекрестье дорог здесь лежала деревня – дорог теперь уже второстепенных, но когда-то в этой части страны они были главными артериями с севера на юг и с востока на запад. И деревня выросла тогда до размеров городка.


С приходом эры шоссейных дорог городок утратил свою былую значимость, но настоящий похоронный звон по Шиллингфорду раздался тогда, когда простор здешних полей вслепую прорезали полосы бетонных автострад, портя, губя, а в итоге и хороня последний источник местных доходов за постой и пансион. Гостиница, ныне забытая, сонно громоздилась на невысоком холме, в полумиле от восточной окраины городка, эдаким реликтом былого века. Лишь деревянная вывеска, почти полностью съеденная сыростью и гнилью, указывала проезжему путнику, что некогда здесь можно было поесть и отдохнуть перед тем, как возобновить свое странствие по жизни.


Но если б у того условного путника было время взойти по заросшей дороге на тот холм, он бы неминуемо заметил в том старом каменном здании нечто странное: легкий запах гари, до сих пор витающий вокруг; почернелость стен, а еще рваную, опаленную по краям дыру в черепичной кровле. И возможно, по большому-то счету, конец гостеприимству той гостиницы положили не автострады. Поскольку есть еще одна версия. Если слушать местную молву, то можно узнать, что пожар, погубивший шиллингфордскую гостиницу, был не случайным, а преднамеренным, хотя даже самые хваткие из следователей затруднились бы собрать свидетельства, достаточные, чтобы возложить вину за происшествие на кого-нибудь конкретно. На деле в ночь пожара гостиницы там присутствовало множество народа, так что ответственность за случившееся можно оправданно назвать «коллективной».


Обратите внимание на слово «ответственность». Именно «ответственность», а не «вина». Никто так и не почувствовал в себе вину за гибель гостиницы в Шиллингфорде, и ни у кого на лице не мелькнуло даже тени сожаления, когда здание гостиницы вместе со своим хозяином объялось пламенем. Разумеется, делом тогда занялась полиция при содействии местного констебля, который, как позже выяснилось, способствовал не столько расследованию, сколько вынесению вердикта о том, что смерть хозяина гостиницы Джозефа Лонга наступила-де в результате несчастного случая.


Спрашивается, а за что ему была уготована такая участь? Это, к сожалению, другой рассказ, а потому распространяться о том мы здесь не будем. Ограничимся лишь упоминанием, что в округе здесь исчезло несколько молодых женщин, а подозрения насчет этого сходились на хозяине заведения. Обвинить его в чем-либо не было достаточных улик, да и тел никто не обнаружил. При этом, однако, говорилось, что многие голодные с дороги путешественники нахваливали мясные пироги мистера Лонга, акцентируя, что вкус у них хотя и несколько специфический, но не лишен приятности. Мистер Лонг, принимая похвалу с улыбкой скромности, объяснял, что готовит те пироги сам на гостиничной кухне. С другой стороны, вегетарианцы находили его меню несколько однобоким (кто-то с толикой черного юмора однажды заметил: овощей в тех пирогах небогато, знать, они нашпигованы вегетарианцами).


Вся деятельность здесь была, по сути, сосредоточена в одних руках. Джозеф Лонг сам заправлял в пяти небольших номерах кровати, а грязное белье отдавал в деревню женщине, которая трижды на неделе возвращала его безупречно чистым и накрахмаленным. Когда-то Лонг был женат, но рассказывал, что с женой им не пожилось и она впоследствии оставила его, перебравшись во Францию. Но, опять же, местная молва нашептывала, что та жена была известной ублажительницей постояльцев, и муж покарал ее за неверность, избавившись от останков в ванной (слышали, как один гость из третьего номера подметил, что ванна там в щербинах, подозрительно напоминающих кислотные ожоги).


Итак, гостиница погибла в пламени, а с ней погиб и Джозеф Лонг. Вскоре, что интересно, начал вымирать и городок: молодые из него уезжали, а старики оставались, доживая свои дни по заведенному шаблону «из дома в лавку, из лавки в церковь, из церкви на погост» и обретая там, наконец, свое последнее пристанище. Освещенных окон в Шиллингфорде горело совсем немного, а еще меньше уличных фонарей, и те проезжие, которым выпадало счастьице преодолевать в нем единственную разбитую главную улицу, нередко чувствовали тревожный мандраж от зловещей унылости этого места. И вот в последние годы уходящего века на Шиллингфорд вдруг нежданно-негаданно свалилась удача, которой ему так недоставало. В пяти милях к западу, близ городишки Морнингдэйл, стал строиться парк аттракционов с головокружительными американскими горками и качелями-каруселями, вызывающими тошноту. Дорогу между Морнингдэйлом и автострадой починили, а поскольку единственным населенным пунктом на маршруте был Шиллингфорд, то благ перепало и ему. Помимо шоссе, здесь отстроили старые и возвели новые дома; открывались и магазинчики в надежде поднажиться на местной и выездной торговле.


Гостиницей заинтересовался некто Винсент Пенни. Он купил ее и отреставрировал, а на торжественное открытие пригласил обывателей на бесплатные коктейль и тарталетки. Шиллингфордцы, не упускающие случая поживиться неважно чем, лишь бы на дармовщину, дружно стянулись на праздник и причастились щедротам мистера Пенни. Праздник длился ровно столько, на сколько хватило подносов с тарталетками; после этого сельчане проворно разбрелись и уже никогда больше не возвращались. Этот краткий визит лишь подтвердил их убежденность, что с шиллингфордской гостиницей что-то неладно, и никакие ковровые покрытия, обои и деревянная опанелка ее уже не спасут.


Сложилось так, что, пока Шиллингфорд постепенно богател, вложения мистера Пенни как по злому року себя не оправдывали. Летние месяцы оставили его в легком минусе, а зима этот минус сильно удлинила и ужирнила. Пять номеров над пабом полностью никогда не бывали заняты, а те мимолетные постояльцы, что случались, жаловались на скверные запахи и проблемы с розетками, которые при включенных горячих кранах вдруг начинали плеваться грязной водой. Через два года после открытия Винсент Пенни решил в покрытие убытков выставить гостиницу на продажу, полагая, что при надлежащей ценовой планке у него этот объект с руками оторвут. Но не тут-то было. Когда стало ясно, что «горячих» покупателей ждать неоткуда, мистер Пенни гостиницу закрыл и отъехал в Испанию. Вопрос продажи он поручил своим стряпчим, которые быстро понизили его до рейтинга неликвида, где он и окопался в самом низу без надежды оттуда выбраться, особенно после еще одного пожара (на этот раз явно рукотворного и, по всей видимости, связанного с семейством Пенни и его желанием заполучить страховку), который вернул гостиницу в ее первоначальное почернелое состояние.


***

Шел двенадцатый час промозглой ноябрьской ночи, когда Адам Тил оказался на некогда редкостно гнетущей главной улице Шиллингфорда, теперь, с появлением здесь пары связанных с туризмом контор, преобразившейся до умеренно унылой главной улицы. Рядом на пассажирском сиденье машины лежал весьма потрепанный и крайне устаревший путеводитель по этой местности, доставшийся Тилу в наследство от предшественника, мистера Ормонда. Тил был, можно сказать, редчайшей из редких птиц – страховым агентом с совестью, что означало, что он более популярен среди клиентов, чем у начальства, – расклад, приведший к его переводу из Лондона в сельское захолустье, чтобы он там продавал не столь губительные страховые полисы контингенту, держащему свои деньги в коробках из-под печенья среди крошек и катышков мышиного помета.


Но как подчас бывает у людей, могущих гордиться какой-нибудь конкретной добродетелью, у Тила для баланса имелся и вполне конкретный порок. Он был, деликатно выражаясь, «ходок» и пришел по жизни к выводу, что работа иногда дает ему возможность потворствовать своим слабостям в виде анонимных амурных связей. Тил был неженат, а потому свои заигрывания полагал сравнительно безобидными, а свою добросовестность в работе считал своеобразной индульгенцией от симптомов морального разложения.


Между тем сегодняшний день сложился для него неудачно, с минусом, а таких неудачных, с минусами, дней выросла уже целая цепочка, которая висела на шее и тянула ее, как ярмо. Сейчас он был уставшим и голодным, а путеводитель информировал, что единственное на тридцать миль место, где можно поесть и приткнуться на ночлег (отели парка аттракционов не в счет), располагается в Шиллингфорде – не то мелком городке, не то большой деревне.


Следуя указаниям в буклете, Тил довольно скоро подъехал к извилистой дороге с полуистлевшим знаком. Ухабистая грунтовка шла через густой лес и наконец привела к небольшой гостинице, где в нижнем этаже горел свет, а наверху, в номерах, отчего-то нет. Тил припарковал машину, подхватил с заднего сиденья дорожный саквояж и, подойдя, громко постучал в дверь. Через какое-то время в скважине замка изнутри заворочался ключ и дверь отворилась, явив взору небольшой очаг с догорающими дровами, три сдвинутых вокруг него кресла, а справа конторский стол с пятью углублениями в стенке, в четырех из которых висели ключи с номерными бирками, похожими на гирьки. Ключ от третьего номера отсутствовал.


Из-за двери не мигая смотрел мужчина. Ростом он превосходил Тила примерно на фут, а лицо ему наполовину скрывали черная борода и всклокоченные волосы. Поверх ночной сорочки на нем было накинуто пальто, а ноги босы и покрыты грязевой коростой. Вид, что и говорить, странный. Тем не менее гостя он встретил вполне приветливо.


– Входите, входите, – захлопотал он. – Рады, душевно рады вашему визиту.


Тил вошел, и хозяин гостиницы поспешно закрыл за ним дверь.


– Вы во втором номере, – без обиняков объявил он и вручил Тилу ключ с пронумерованной биркой.


– А… зарегистрироваться? – спросил растерянно Тил.


– Нет никакой нужды, – махнул рукой хозяин. – Вы у нас единственный гость, к тому же час поздний. Поднимайтесь-ка лучше к себе в номер, а вся эта бумажная волокита потерпит до утра.


Страховой агент не возражал. Следом за хозяином гостиницы он поднялся на второй этаж, где ему был предоставлен просторный, хотя и довольно аскетично обставленный номер. Основное убранство составляли двуспальная кровать, пошарпанное кресло и платяной шкаф таких габаритов, что вполне мог бы вместить реквизит небольшой гастролирующей труппы. Из спальни открытая дверь вела в санузел с ванной и рогатой подставкой душа, унитазом и здоровенной раковиной. Справа от раковины была еще одна дверь – по всей видимости, в соседний номер. Опять же странно. Тил потрогал дверь, но она была надежно заперта. Ключа в скважине не было.


– Спокойной ночи, мистер Тил, – пожелал с порога хозяин, а предвкушающий уют теплой постели гость был настолько благодарен, что даже не подумал спросить, откуда хозяин гостиницы знает, как его звать. Вместо этого он попросил чего-нибудь поесть, и ему были обещаны большой чайник чаю и блюдо с хлебом и сырным ассорти.


– Пироги, к сожалению, кончились, – неловко пояснил хозяин. – Ингредиентов нет. А взять негде.


На этом он ушел собирать для гостя нехитрую трапезу. Тил приготовился укладываться и уже на ногах клевал носом, когда снаружи звякнул поднос, а в дверь легонько постучали. Когда Тил открыл дверь, хозяина там не было, но ждали еда и металлический чайник со струйкой пара. Тил пожевал хлеба с сыром, осилил чашку чая с молоком и раскинулся на кровати.


***

Меньше чем через час Тил проснулся от звуков, доносящихся из номера, что слева. Впечатление такое, что кто-то двигал там мебель – надо же, наградил бог гостями по соседству. Возможно, кто-то прибыл в гостиницу вскоре после него и сейчас располагался на ночлег, но нельзя же вот так, среди ночи, устраивать у себя тарарам с перетаскиванием мебели! Надо разобраться.


В одной пижаме Тил выбрался из кровати, открыл дверь и вышел в коридор. Подойдя к третьему номеру, он резко постучал в дверь. Шум там тотчас стих, а Тилу показалось, что с той стороны двери он слышит приближение шагов, мягких и влажноватых, как будто человек был после ванны. Дверь не открылась, но было ясно, что новый постоялец чутко вслушивается с той стороны дверной панели.


– Послушайте, – строго сказал Тил. – Шумите, пожалуйста, потише. А то людям спать мешаете.


Ответа не последовало. Тил, решив больше не изливать душу, громко вздохнул и собрался возвратиться в свою комнату, но тут вдруг поскользнулся и едва устоял на ногах. Кое-как удержавшись за стену, он глянул вниз и увидел какую-то прозрачную вязкую субстанцию, липнущую к подошвам. По консистенции она напоминала обойный клей, только пахла несравненно хуже. Попытка прояснить, откуда жидкость взялась, показала, что она натекает из-под двери все того же третьего номера. Осторожно попятившись, Тил, счищая жидкость, вытер ступни о коврик. Затем, озадаченный и с тяжелой душой, он возвратился в свой номер и заперся на ключ. Смыв остатки субстанции под головкой душа, он снова лег. Больше звуков из третьего вроде не доносилось, и через какое-то время Тил начал наконец снова погружаться в сон.


Но глаза распахнулись сами собой. Через секунду-другую он распознал звук: он был тише, чем прежде, и напоминал ночной воровской шорох, как будто бы тот, кто его производил, остерегался быть обнаруженным. Сначала сработка замка, затем тихое поскрипывание двери. Тил посмотрел на дверь своего номера, но та была заперта. Тогда свое внимание Тил перевел на санузел. Его дверь тоже была закрыта, но что-то там крадучись двигалось по кафельному полу. Ноздри начинал тревожить запах – похоже, тот же, что исходил от субстанции, вытекавшей из соседнего номера. Надо что-то делать!


Тил вскочил с кровати и, не подыскав более сподручного орудия, вооружился медной лампой с прикроватного столика, выдернув для этого штепсель из розетки. На подходе к закрытой двери санузла в горле у Тила пересохло, руки дрожали.


– А ну-ка ты, там! – сказал он, отрадно подмечая, что голос у него, в отличие от рук, не дрожит. – Учти, я вооружен. А ну-ка марш к себе в номер, иначе мне не остается ничего, кроме как позвать хозяина гостиницы или еще хуже: я займусь этим сам и водворю тебя на место. Ты понял?


Что-то теплое и липкое коснулось ступней, и Тил поспешно отшагнул, чтобы не угодить в лужу все той же вязкой жидкости, которая медленно натекала из ванной. Незримое присутствие ударило изнутри по двери, заставив ее содрогнуться, и Тил против своей воли парализованно наблюдал, как медленно пошла книзу дверная ручка. Отбросив лампу, он ухватился за нее и что было сил повернул кверху. Из замочной скважины скользкими соплями потекла прозрачная жидкость, и ладони от нее тоже сделались скользкими. С губ у Тила сорвался крик, и он заголосил:


– Эй, на помощь! Помогите, кто-нибудь! Кто-то ломится ко мне в комнату!


Но никто не отзывался. Присутствие по ту сторону двери жестко дернуло ручку, едва не выкрутив ее у Тила из рук. Он ухватился снова, крепко, как только мог, а сам медленно пригнулся. Осторожно, чтобы не заполучить на лицо этого клея, он приблизил свой правый глаз к замочной скважине.


Вначале не было видно ничего кроме мутной белизны – видимо, субстанция запечатала скважину наглухо. Но затем белизна колыхнулась, и Тил краем глаза ухватил обожженную плоть, сырую от липкой слизи, серо-зеленые ноги в трупных пятнах и разбухший от газов живот. В форме, в том, как это тело двигалось…


Видно было, что это женщина. Или что-то, напоминающее женщину. Внезапно существо по ту сторону двери прекратило свои попытки ворваться в его спальню. Секунду в комнате стояла струной натянутая тишина, после чего муть белизны сошла и в скважине отчетливо проглянул один черный глаз с красной, как жаркий уголь, оболочкой зрачка. Глаз сузился. Тил услышал сдавленный, похожий на скрип вздох, и глаз исчез. Послышался влажный звук, смежная дверь закрылась, и все смолкло.


Дыхание вышло из Тила с придавленным стоном. Руки с побелевшими костяшками продолжали сжимать дверную ручку. Медленно-премедленно он ослабил хватку и еще раз заглянул в скважину. Удостоверившись, что в санузле никого нет, он тихо открыл дверь, ухватил с придверного табурета ключ и запер дверь снаружи. От двери он отступил, чувствуя, как коврик под ногами противно чавкает от выделений той женщины.


Дверь в номер была сейчас слегка приоткрыта. Он теперь не помнил, запирал ли ее после своей отлучки в соседний номер. Может, он просто ее закрыл, а задвижка как-то не задвинулась. Она безусловно была заперта, когда женщина в ванной вынудила его вскочить с постели, но, может, та его возня у санузла встряхнула половицы и даже стены, и из-за этого она открылась. Тил вернулся к двери в номер и на этот раз надежно, с проверкой, ее запер. Здесь ковер тоже был мокрый, то ли от его отлучки в третий номер, то ли от чего-то ему неведомого. Внутри глухой волной росла паника, и Тил старался ее перебороть. Он потянулся к выключателю, но единственный свет в номере исходил от двух прикроватных ламп, из которых одна сейчас валялась возле санузла; зато другая стояла на месте. Вслушиваясь в тишину, Тил сознавал, что номер его все же, слава богу, пуст. Из мебели здесь всего лишь кровать, кресло, две тумбочки с лампами…


И огромный шкаф, который сейчас находился у него за спиной. Тил медленно попятился к кровати. Дотянувшись до лампы, он щелкнул выключателем, и комната успокоительно наполнилась тихим оранжеватым светом. Шкаф был наполовину погружен в тень, но и при этом различалось, что одна из трех его дверей приоткрыта. Никаких звуков или шорохов изнутри не доносилось, но Тил был уже на пределе; к тому же грызло подозрение, что, вместо того чтобы вытеснить ту нежить из своего номера, он каким-то образом умудрился запереть ее здесь вместе с собой.


Нога задела за край кровати. Не в силах отвести взгляда от шкафа, он только через минуту осознал сзади на ногах что-то мокрое и услышал, что с постели на пол что-то капает. Сзади на матрасе шевелилось нечто влажное. Тил медленно повернул голову и разглядел под одеялом силуэт женщины. Рассыпающиеся седые космы облегали пожелтелый череп. Тело покрывал налет густой слизи (в уме мелькнул образ тающего на сковороде сала).


Женщина плавно приподняла и откинула одеяло, приглашая с собой возлечь. К Тилу она лежала спиной, и он мог видеть на ней открытые бескровные шрамы и язвины зарубцованной обожженной кожи. Руки были повреждены не так сильно, а из пальцев росли длинные, перевитые как штопоры ногти. Женщина медленно повернула голову, и стало ясно, что сравнительная сохранность рук с лихвой перекрывается повреждениями на лице. Взгляд боязливо охватывал проступающие кости, сухожилия и зубы, открытые донага отсутствием спаленных губ. Зубы разомкнулись, и их остатки дразняще лизнул черно-лиловый язык.


Тил издал вопль. Ринувшись к двери, он полоумно топтался там, силясь повернуть замок в скважине. Слух улавливал, как сзади с кровати слетает одеяло и с влажным причмокиванием становятся на пол ноги. Пальцы Тила возились с ключом, но им мешала отчаянная дрожь. Наконец он все-таки совладал с замком. Распахнув дверь, Тил вылетел в коридор, забыв про саквояж и про одежду, в три прыжка соскочил с лестницы и мимо тлеющего очага вынесся в ночь. Слышалось, как сзади, за спиной, кто-то скользит вниз по ступенькам на животе, как какая-нибудь гигантская белая пиявка, но Тил не обернулся. Машина так и стояла во дворе, но ключи от нее остались в номере.


Не сбавляя темпа, Тил скрылся в объятиях черной ночи.


***

Наутро его, рыдающего в придорожной канаве, нашел один фермер. Вызвали полицию и с трудом, не сразу, но все же вытянули из Тила рассказ о происшедшем. Нашли машину: она так и стояла возле обгорелых останков гостиницы. На переднем сиденье лежал саквояж, ключи были в зажигании. Вывод напрашивался сам собой: мистер Тил подъехал по дороге к гостинице, выяснил, что она не работает, и решил заночевать на заднем сиденье своей машины. То, что он был переодет в пижаму, истолковали экстравагантностью характера, а то и приемом чего-нибудь веселящего.


Страховой бизнес мистер Тил вскоре после этого оставил. Перед уходом он дал своим работодателям два совета. Городок Шиллингфорд следует рассматривать как пункт, напрочь лишенный страхового потенциала, а путеводители, выдаваемые для разъездов страховым агентам, следует тщательно отредактировать. Он также заявил, что продажей полисов отныне заниматься не будет, и зажил жизнью затворника, до конца дней своих пребывая в уютном половом воздержании.


Гостиница в Шиллингфорде стоит и поныне. Она все так же закрыта. А может, и открыта: кому как повезет.


Автор - Джон Коннолли

Показать полностью

Ефим Гамаюнов. Пока тихо...

A.Norton в CreepyStory

Северов остановился перед пленным. Тот сидел на земле, левая скула краснела свежей ссадиной. Высокий, худой, какой-то даже по-женски стройный. Лицо бледное, но взгляд держит, спокоен.

– Что же ты, гнида белопузая, за собой бегать заставляешь? – негромко спросил Северов.

Белогвардеец промолчал, лишь глаза сузились и скулы заиграли. Задело, гордый.

– К стенке его, а лучше штыком в пузо, – пробурчал Грицко, большой, заросший волосами боец. – Пулю на такого жалко. Полдня гонялись за эдакой сволочью.

– А вот это нельзя, Ваня, – Северов погладил заросший щетиной подбородок: черт, даже побриться некогда. – Коли виноват перед народом, пусть его народ и судит. В этом и смысл, чтобы народ сам все решал, понимаешь?

– Вот я бы и порешил, – хмыкнул Грицко. – Сам бы и за всех!

Стоящие чуть поодаль красноармейцы заулыбались.

Савелий Северов много повидал: не первый месяц в строю РККА. Он и рад бы согласиться с Грицко, потому как правильно говорит, да приказ. Пленный у них, видать, тоже из «битых»: даже не дернулся. Хотя время военное, законы тоже: если враг, то и к стенке поставить – раз плюнуть.

На еще совсем летнем небе ни облачка, но в пьянящем духе разнотравья уже чувствовалась осенняя гнилостная сладость. Солнце, наливаясь краснотой, клонилось к закату, из недалекого леса выползал сизоватый, стелющийся по земле туман. Деревья шумели, на краю хутора лаяла собака. Странно, хутор брошен, а псина осталась.

– По коням, – скомандовал Северов. – Поворачиваем обратно.

– Командир, может, заночуем? Темнота скоро, а ехать ой долга, – предложил длинноусый татарин Бараев.

– А-атставить разговоры. Тихой, Бараев, беляка на свободную кобылу, лично отвечаете за него. Лично!

Уже выезжая с хутора, комиссар понял, что так не нравилось в этом брошенном поселении – дорога. Вовсе не казалась она запущенной, словно бы всего пару дней назад проехало несколько телег: в пыли остался петляющий след деревянных ободов. А сам хуторок-то: зарос сорной травой выше крыш, колодцы обвалились, журавели от них накренились или попадали вовсе. От пары домов остались только черные горелые головешки. Погибший хутор, нежилой.

Чей же обоз тогда ходил по дороге? Какие такие люди, наши али нет?

– Командир, – к Северову подскакал на гнедом мерине Афонька Рыжий. – Может, обратно другим путем двинем?

– С чего бы? Рассказывай, – приказал Савелий. Рыжий родился в этих местах, совсем недалеко от Нижнего, в таком же вот маленьком поселке. Чутье у парня отменное: стоило прислушаться.

– Думается мне так: мы же, когда речку переходили, почитай, с дюжину с лишним верст берегом дали. Получается, если обратно вдоль дороги пройти, попадется проселка к реке, тогда срежем, брод-то найдется обязательно. – Рыжий с трудом сдерживал под собой коня: гнедой танцевал, несмотря на малую передышку, готовый снова скакать в полную силу.

Что конь, что человек – подобрались будто специально: сильные, ловкие, быстрые. Рыжие, что еще сказать? С такими революцию сделали, с такими, верно, только победить можно.

«Далеко пришлось гнаться за контриком этим, далеко. А возвращаться никак не меньше… вдоль, говоришь? А что, заодно и разведаем, кого тут носит, совсем недалече от передового обоза РККА», – решил Северов.

– Давай-ка вперед, посмотри, что и как, но так, чтобы без шума.

– Понял, командир, без шума!

Рыжий умчался, что пыль столбом по дороге.

Невеликая дружина Северова растянулась следом: впереди Грицко, за ним седоволосый Федор Тихой, за Федором на привязи скакала кобылка с пленным поручиком. Бараев, с лежащей поперек седла винтовкой, двигался за белогвардейцем, выказывая тем свое намерение: более не гоняться, а просто стрельнуть беляка, едва подвернется такая возможность. Последним двигался Северов.

Командира мучила мысль: чего же он упустил на хуторе, чего недоглядел?

Краем леса проехали пару верст, война хоть и прошла рядом, словно не заходила сюда: ни кострищ, ни мусора, трава да деревья. Только тихо как-то. Топот лошадей и невнятный разговор едущих впереди бойцов.

Северов прислушался: не то чтобы очень интересно, о чем говорят… Но если командир не знает, чем дышат его бойцы, то плохой он командир, никудышный. Федор Тихой рассказывал, какая на донской земле рыбалка да какой виноград у его брата. Ренат соглашался, что виноград, может, и хороший, а рыбалка в Волге у Казани лучше. Нормальный разговор о жизни – война надоела.

– Мы ловили, пока унести могли рыбу. Куда ее больше?

– Не пробовал ты нашего леща копченого, – вздыхал Тихой. – Победим белых, поедем к брату, сам узнаешь, тогда и спорить будешь.

– Ай, поеду, если позовешь…

У Тихого брат только и остался: своего дома нету, ни жены, ни детей. Дожил до седины, а вот, не сложилось. Федору очень подходила его фамилия – был он тихий, слегка даже забитый. Но за красное дело стоял твердо.

А есть ли кто у Бараева, комиссар толком и не знал.

Дорога, допетляв до выпирающего в степь лесного угла, повернула и устремилась направо. По ходу белела березами роща, за рощей лес начинался опять густой и зеленый до черноты.

Северов подъехал к остановившемуся Грицко. Иван почесал косматую бороду и указал на выложенную в колее камнями стрелку.

– Рыжий замудрил, – поделился догадкой боец. – Морда мордовская.

– Ну, а чего встал тогда? – спросил Савелий. – Если ясно?

– Вон, командир, посмотри.

Северов обратил внимание – рядом со стрелкой в дорожной пыли вырисовывался отпечаток будто бы ноги. Только таких следов быть не могло – как два человеческих, что в ширину, что в длину. Комиссар огляделся – других следов не наблюдалось.

– Шутит Афонька, – сказал Савелий. – Первый раз, что ли? Грицко, замыкаешь, я теперь первым. Н-но, пошла!

Солнце нырнуло в синюю полоску туч у самого края земли за далекими грязно-желтыми холмами. Оно побагровело ликом и окрасило весь горизонт революционно-алым. Вечерело, воздух к ночи остывал до того споро, что ветерок, вроде и не сильный, выстужал чуть не до исподнего.

Пленный белогвардеец ехал молча, форменный китель был порван: погоны сдирали, особо не церемонясь. Одернуться или запахнуться плотнее поручику мешали руки, стянутые за спиной форменным ремнем. Северов зябко передернул плечами: хорошо хоть на самом добротная кожанка, настоящая.

Лес неторопливо обступал с обеих сторон, угрожающе темнел в глубине, наливаясь сумеречным мраком. Тишь по-прежнему стояла смертельная.

Едва торный путь в очередной раз вынырнул из-под сосновых лап, Северов мигом осадил лошадь, дал знак красноармейцам – стой! Впереди, на вечернем небе, высилась огромной, чуть накренившейся башней ветряная мельница, вовсе неожиданная в таком месте. А на дороге, шагах в двадцати от края леса, чернела туша лошади.

Комиссар спешился, кинул поводья подоспевшему Бараеву:

– Грицко, за мной. Остальным ждать!

Иван грузно спрыгнул, дернул скобку винтовочного затвора и кивнул – понял. Северов достал из кобуры наган и осторожно двинулся вдоль наезженной колеи. Добрались до конячьей туши, подняли целую тучу оводов.

– Рыжего кобыла, точно, – Грицко сплюнул. – А пузо-то разодрано… словно косой! Недавно совсем, кровь только свернулась.

– Да вижу, – отозвался Северов. – Где сам Рыжий, вот вопрос.

Прошел еще немного по дороге – никаких следов. Присмотрелся к рубленой дуре мельницы – безмолвие, как на кладбище. Если засада, то знают, что они тут, иначе хоть кто-то шевельнулся или кашлянул. А Савелий бы услышал, себя он знает.

Тут за спиной вдарил выстрел, до того неожиданный в этой маревной тиши, что Савелий на миг присел, потерялся, но быстро опомнился и поспешил вернуться обратно. Грицко сопел рядом.

– Кто стрелял? – едва достигнув опушки, спросил Северов.

– В лесу стреляли, – Бараев качнул стволом. – Оттудова.

Лошадь всхрапнула, и на землю повалилось кулем тяжелое тело. Тихой! Бросились к нему, подняли – хрипит Федор, вся грудь мокрая от крови.

– Отходим назад, – только крикнул Северов, как понял: туда, на дорогу посреди деревьев, никак нельзя. Ровно подтолкнул кто-то: не смей! – Отставить!

Зашумело в чаще, заскрипело, упало на уже невидимый в сумерках путь дерево.

– К мельнице! – отдал новый приказ Северов. – Быстро! Бараев, раненого забирай!

Сам подхватил выскользнувшие из руки Тихого вожжи кобылки с пленным.

– Даже думать не моги убечь от меня, морда белая, – зло выплюнул Северов. – Догоню – убью! Грицко, последним, следи, чтобы беляк с коня не упал!

Вскочил в седло и хлопнул конягу по крупу:

– Пошла, родимая!

Застучали лошадиные копыта – чаще-чаще! Понесся в лицо холодный воздух. Едущие впереди Бараев с Тихим внезапно повалились вместе с лошадкой, та закричала жалобно, почти по-человечьи. В туче пыли и предночной мгле ни черта видно не было.

– Живы? – крикнул Савелий и услыхал в ответ:

– Живы.

– Грицко, помогай!

Остановились, закинули Тихого, словно куль, к Северову на седло, Грицко усадил Бараева позади себя.

Мельница нависла как-то разом: вдруг заслонила собой полнеба, совсем темного, с яркими набухшими ягодами звезд. Скрипели на ветру рассохшиеся ветряные крылья, свистели в трещинах меж бревен холодные ветерки. И – боле ни звука, словно вся степь повымерла. Оказавшийся первым у двери, спрыгнувший на ходу Бараев рывком распахнул незапертую створку, отпрянул в сторону…

Засады никакой не было. Только темнота и тишина. Да запах слежалой и отсыревшей муки – затхлостью и пылью веяло изнутри старой мельницы.

– Внутрь! Бараев, огня живее. Грицко, сгоняй вокруг, ищи вход для телег, должон быть, заводи коней! Да держите этого поручика, чтоб он сдох, у меня к нему вопрос попозже будет!

Раздал приказы, спрыгнул с лошадки, взвел курок у нагана и, пригибаясь, пробежал две сотни шагов обратно, к главной дороге, от которой к мельнице вел поросший травою проселок.

Замер, по-волчьи прислушиваясь, принюхиваясь. Такое не выучишь в городе, такое только у деревенских есть – чутье. Природа знает, кому помогать, а кому нет. Савелий сколько себя помнил, завсегда в лесу время проводил, выдайся такая возможность. Подрастал – реже и реже получалось: работа брала жизнь на себя.

Лошадь Федора тихо ржала, жалуясь.

Тихо, тихо, коняга, свои. Вот ведь напасть – обе ноги передние поломаны! В темноте влететь в сурочью нору или на пень нарваться можно, конечно, но разом обе? Да и темнота не такая, чтобы прям глаз коли!

– Тихо, тихо, родная. Все хорошо, все хорошо будет.

Приложил к большой теплой голове револьвер и нажал на курок. Звонко стукнуло в уши.

Прости, товарищ боевой.

Чу! Нечто пронеслось вдоль леса, невидимое в сумерках, но от того не менее стремительное и опасное. Подняло комиссару на загривке щетину, будто у дикого зверя. Все-таки засада? Но почему проворонили их тогда, ведь шли – не таились? Кто же стрелял в лесу? Афонька? Отчего тогда не подал знака раньше? И где он сам? Одни вопросы!

Тихо пищали комары, да в густом ковыльем сухостое вдоль торного пути свистел, перебирая тонкие стебли, ветер. Савелий поднялся, постоял немного, послушал – ничего. Повернул к мельнице и вновь ощутил, почти услышал быстрые тяжелые шаги, далеко, у леса. Сердце екнуло, по плечам прошла студеная судорога. Вот ведь напасть!

У самой рубленой стены окликнули:

– Стой, кто идет?

– Я это, Иван.

– Ты стрелял, командир? – Грицко вынырнул откуда-то из мрака. Огромный человечище, а ходит бесшумно, словно кошка.

Вместо ответа Северов сказал:

– Давай-ка внутрь, все одно тут темень, ни дыры не видно. Будем разбираться, что делать дальше.

В нутре мельницы тлел огонек, освещая тревожные напряженные лица Бараева и поручика. Белый тонкоусый лик поручика был спокоен, только блестели глаза под нахмуренными бровями. В невидимом из-за мрака углу тревожно фыркали кони.

– Что с Федором? – спросил Савелий, присаживаясь к огню.

– Помер Тихой, – откликнулся Бараев, нервно теребя усы. – Юшкой истек и помер совсем.

– Командир, там это, глянь, – пробасил Грицко.

– Погодите, бойцы, сейчас разберемся. – Северов пристально посмотрел на пленного. – Кто в лесу?

Поручик помолчал немного, ответил. Голос у него чуть подрагивал:

– Не знаю.

– А кто Федора убил, тоже не знаешь? – повысил голос Савелий. – И кто Афоньку в лесу подстрелил, тоже? Красные, может?

– Не знаю, – повторил пленный.

– Я тебя, гада, по законам реввоенсовета, без суда и следствия, шлепнуть могу. Здесь прямо, сейчас, понимаешь меня, поручик шавьего полка? Я двоих потерял за тебя, и ты говоришь, что не знаешь ничего?

Последние слова Северов уже кричал, зло, громко.

– Вы можете меня убить. Только того, чего я не знаю, я ответить не смогу.

Северов скрипнул зубами. Ах, кабы не приказ комдива, прямо сейчас и стрельнул бы!

– Сиди, думай, кто там из твоих дружков. Кто и сколько. Я спрошу еще раз, да больше не буду. Чего там, Иван?

Тот поднялся, запалил от костерка лучину, кивнул – отойдем. Савелий последовал за бойцом. Обогнули короб жерновов, прошли мимо испуганно всхрапывающих лошадей и остановились у поломанных ларей.

– Вот, Савелий Артемович.

Весь пол усеивали кости: большие и маленькие, целые и поломанные. Торчали ребра, белели крупные, иссушенные позвонки, темнели глазницами черепа.

– Мать честная, – ахнул Северов, разом покрывшись крупными холодными каплями.

– Тут это, только старые…

– А что, и новые…

– Были, за ворота выкинул, дюже лошади боялись запаха.

– Это же… человеческие?

– Угу.

Северов вдруг почувствовал, как земля уходит из-под ног. Ему казалось раньше, что, пройдя огонь и дым революции, пожив на полях войны, он видел все да привык ко всему. Расстрелянные, повешенные, раненые и убитые в боях. Сотни смертей. А получалось – не ко всему привыкнуть можно.

– Ты чего, командир?

– Умаялся, видно, – буркнул Северов. – Сколько тут, как думаешь?

– Двадцать, может, тридцать. Может, и полста, – ответил Грицко и сквозь зубы выругался. – Боязно считать. Там, за мельницей, чуть в сторону, еще один хуторок вымерший…

– Командир! – позвали от костерка.

Северов еще раз посмотрел на кучи человеческих костей, вздрогнул и махнул: пошли.

У огня их ожидал вскочивший Бараев. Лицо татарина испуганное, глаза круглые от страха.

– Ходит тама кто-то, у двери, послушай.

Все замерли. Скрип рассохшейся постройки, свист ветра сквозь щели. И где-то наверху, в темноте, каркнула разбуженная голосами ворона.

– Тихо. Померещилось тебе, Ренат.

Красноармеец мотнул головой:

– Да нет, командир. Точно тебе говорю, кто-то ходил. Так: топ-топ-топ, и обратно тоже топ-топ-топ.

Северову вспомнились шаги у леса, гулкие, неторопливые, но быстрые. Зверь какой? Нет, ни один так не ходит, даже медведь. Люди это, а если и не белые, то местные разбойные. Которые «ни за тех, ни за этих», зеленые.

– Наверху окно должно быть, – кашлянув, пробасил Грицко. – Полезу, посмотрю: мож, чего и увижу.

Он пропал в темноте, шумно полез куда-то, старые жердины трещали под ним. Ничего не боится Иван: другой бы ни в жизнь не полез, а этому все нипочем.

– Я вот думаю, ну попади Рыжий в засаду, успел бы он из ружья стрельнуть, чтобы мы услышали?

– Обязательно успел бы, – ответил Бараев. – Афонька бы точно успел. Да разве такой попался бы, ловкий больно был.

– Но, видать, попался, – Савелий подкинул веточку в огонь. – Выходит, точно местные шалят. Кто, кроме них, всю округу тут знает?

– А может, командир, это он в лесу стрелял?

Северов подумал. «А что, может, и правда, тогда Рыжий давал знак? Но как он в Тихого-то сумел попасть?». Снова вопросы без ответов.

Над головой гулко бухнул выстрел, и в тот же миг затрещали подгнившие доски, и, проломив ветхие половицы, с верхнего пояруса на землю рухнул Грицко. Следом упала винтовка.

Грицко взвыл по-медвежьи и разразился бранью.

Кинулись к нему, позабыв и про пленного, и про разговоры.

– В кого стрелял? Что случилось?

– Рука, – скрежетал зубами Иван. – Руку поломал, с-с-с-ааа!

– К огню, ну-ка! Поднимай его! Давай, цепляйся!

– А-а-а-а, рука, мать родимая!!! Здоровая лярва там…

Дверь сотряс сильный удар. Замерли, кто как стоял, боясь вздохнуть-выдохнуть. Поверху орали вороны.

Топ-топ-топ-топ-топ.

Северов, стараясь не шуметь, прокрался к костру, достал оттуда крупную головню и указал Бараеву стволом нагана – отворяй! Боязливо припадая на ноги, татарин приблизился к подпорке, поднял сапог и оглянулся на командира.

«Давай!».

Подпорка полетела прочь, Бараев дернул дверь на себя, а Северов, выстрелив в темноту, выскочил и, размахнувшись, швырнул головню в ночь. Густой мрак отозвался ворчанием и глухой неразборчивой речью. Бур-бур-бур, ровно и не человек говорил. Савелий выстрелил в сторону, где слышал бухтение, различил шаги, выстрелил вновь.

Среагировать не успел, как из темноты прилетело нечто и сшибло с ног. Савелий заорал, попытался скинуть с себя липкое холодное тело. Почувствовал, как в плечи вцепились руки и потащили-потащили его внутрь мельницы вместе с облепившим. Замелькал огонь, захлопнулась дверь, закричали, заматерились.

Наконец Северов понял, что свободен от ноши, насколько мог споро поднялся и взглянул на напугавшее.

На него безглазым лицом уставился Афонька Рыжий. Вернее, Афоньки было только половина – до пояса. Ниже блестели сырым обрывки плоти и тонкие веревки требухи. В ноздри ударил сладковатый запах крови, во рту разлился медный привкус. Северова повело, сознание провалилось куда-то вбок, он попытался выпрямиться, и его вырвало.

– Чщщорт, вынеси его куда-нибудь, – откашлявшись, прохрипел Савелий.

Топ-топ-топ-топ-топ.

Он отпрянул от двери, и вовремя: снова в полотно ударило, что-то сочно упало вниз.

Савелий отодвинулся к людям. Все замерли, уставившись на дверной створ, прикрытый такой ненадежной, тонкой дверью.

– Кто эта, командир? – прошептал Бараев. – Разве эта люди? Кто такое может?

Грицко шипел и баюкал поломанную руку. Странно и страшновато было видеть его, большого и сильного, таким беспомощным.

– Оно большое, выше человека, – простонал он. – Я стрельнул, порадовался еще: вроде попал…

– Больше человека, говоришь? А не брешешь, Грицко, быть такого не может, – скривился Северов. – Темно там, привиделось.

– Не брешу, командир, ей-богу.

– Нету бога, Ваня, а значит, и божишься ты зря.

– Ну хочешь, Лениным поклянусь?

Северов лихорадочно думал. Голова отказывалась понимать происходящее. Большое, рвущее на части? Нет такого в революционной стране, нету такого! И быть не может!

– Кто там? – Савелий обернулся, рывком притянул к себе поручика. – Скажешь, что не знаешь, не поверю! Зачем бежал в эти края, почему сюда? Кто там? Зеленые? Или ваши, белячьи, такое творят? Говори, сука, быстро!

Пленный потерял равновесие, навалился на Северова, тот оттолкнул обратно. От души размахнувшись, врезал рукоятью по голове – не сильно, не калеча, а чтобы больно было. Направил наган.

– Вы все равно мне не поверите, – негромко сказал белогвардеец. – Хотя и сами знаете про того, кто…

– Конечно, знаю! Белые али зеленые только, не пойму? И чего надо им – тоже!

– Нет, – покачал разбитой головой поручик, – Не человек, он такое сделать не может.

Он указал связанными руками на останки Рыжего.

– Врешь, контра, вре-ошь!

– Один из ваших пропал в лесу, пуля случайная, да случайно убила еще одного, третий покалечился, погибла лошадь… и это всего за один вечер, за час-два…

– Заткнись, поручик. К чему твои слова?

Ответить белогвардейцу не удалось. Резко затрещали, ломаясь, доски, полопались связывающие их поперечины. Дико заржали лошади.

Северов отвел наган от беляка и выстрелил в темноту, где в стойлах у тележных ворот стояли кони. Бараев вскинул винтовку и тоже выстрелил. А потом лихорадочно пытался передернуть затвор, но руки тряслись так сильно, что никак не получалось. Животные кричали, совсем как люди.

– Вперед! – заорал Северов и побежал к стойлу.

– Ай, вы, кутляки! – тонко, по-бабьи воскликнул Бараев и рванул следом. – Шишиб! За Рыжий!

У ворот творилось безумие, лошади хрипели и бились в судорогах. В отблесках далекого костра Северов видел только блестящие глаза, зубы, слышал тяжелый конский пот с вязким медным привкусом крови. Сквозь выломанные ворота проблескивали огоньки-точки звезд.

А еще что-то большое стремительно двигалось против его хода, обходя жернова с другой стороны. Доски и кости хрустели под тяжелыми шагами.

– Ста-а-аяяять! – крикнул Савелий и выпустил оставшиеся пули.

Заорал оставленный один Иван, эхом крик подхватил Бараев, оказавшийся почему-то далеко позади, у края освещенной части комнаты. Грицко вдруг забулькал, а Бараев, будто отброшенный сильным ударом, полетел и врезался в стену. Затрещали доски, и внезапно стало почти тихо – только удаляющееся топ-топ-топ, лошадиный хрип да высоко над головами вторящий ему вороний ор.

Савелий бросился к затухающему костерку, подкинул мимоходом захваченный с пола пук соломы. Пламя взметнулось, выхватив у темноты жуткую картину: торчащие, словно кости, белесые деревянные разломы, повсюду – на земле, стенах – расплывающиеся пятна, черный пролом вынесенной двери, лежащие ничком тела белогвардейского поручика и чуть поодаль Бараева.

– Грицко! – заорал Северов, – Иван!

Ни следа, будто и не было никогда такого человека.

Словно в ответ, издалека, сквозь пролом в стене, раздался жуткий то ли крик, то ли вой. Савелий понял, что у него дрожат руки. И вовсе не от ярости, как всего несколько минут назад.

Он доплелся до татарина, перевернул бездыханное тело. Шея сломана, мертв, что валун у дороги. Северов прикрыл бойцу пальцами глаза, поднялся и рывком посадил пленного перед собой.

Поручик застонал.

– Видел, кто это был?

На бледном лице беляка темная красная кровь казалась особенно заметной.

– Попрошу вас развязать мне руки. Я не убегу, слово офицера.

– Плевал я на твое слово, – Северов вытер лезущий в глаза холодный пот.

– Со связанными я помочь не смогу. Просто умру.

С детства Савелий отвык бояться. Пока был мальцом, пугался, конечно, всякого. А потом сама жизнь не давала возможности: с утра до самой ночи он и еще пятеро братьев заняты делами, работы столько, что времени на какое-то проявление страха нет. Ночь – всего лишь время для короткого сна, а с утра – снова дела. Лишь по праздникам удавалось украсть несколько часов для радости… когда уж тут бояться!

А сейчас ему было страшно. До смерти, до скручивающей нутро жути.

Дать возможность белогвардейцу сбежать, развязать? Или оставить как есть… беззащитным перед непонятным страхом из темного леса? Сбежит – и выйдет тогда: предаст он, комиссар Северов, власть Советов, не выполнит задания своего комдива. Не развязать, позволить неведомому убить беззащитного… вовсе подлостью человеческой отдает. Хоть и вражина, буржуйский прихвостень, а все одно – человек.

Достал нож и перерезал стягивающий руки ремень.

– Смотри, оф-ф-фицер, и я погляжу, каково твое слово.

– Нужно найти веревок, много. И покрепче, – поручик потер затекшие руки.

– Зачем?

– Комиссар, неужели вы сказки не помните?

– Сказки? – зло спросил Савелий. – О чем это ты, беляк, головой стукнулся?

На тронувшегося умом белогвардеец не походил, хоть и говорил вещи совершенно глупые.

– Сказки же всем рассказывают одинаковые. Вспомните, о чем я сказал совсем недавно…

…словно лавина несчастий обрушилась на дружину Северова: сразу одна беда, за ней еще, и еще. Говорят – не приходит горе поодиночке, но не чересчур ли для одного раза случайностей?..

– Лихо разбудили, думаю, – закончил поручик. – Оно хозяйничает у дороги.

«Лихо?».

– Не может быть, – недоверчиво сказал Северов. – Нет такого, это бабкины суеверия. Советская власть говорит…

– Только Лихо о Советской власти не знает, – поручик неотрывно смотрел в разлом стены. – Я видел, словно сам в сказке оказался. Оно утащило большого красноармейца, Грицко. От Лиха все неудачи – и моя, и ваши. Рядом Лихо, вот и творится бог ведает что… Есть у вас веревка или нет?

Северов угрюмо молчал.

– Скоро оно вернется. У него тут вроде лежбища, – продолжил белогвардеец. – И вы сами залезли к нему в дом.

– Почему так думаешь?

– Подслушал, про что вы говорили в углу. Лихо спит на человечьих костях, не помните разве?

Почувствовал Савелий движение воздуха, посмотрел: поручик перекрестился и прошептал несколько слов молитвы.

– А что, бог тоже есть, скажешь? Суеверия и сказки-то он не признает вроде как.

Белогвардеец помолчал и ответил:

– Я за людей молюсь… не за суеверия. Веревка нужна.

– Вожжи подойдут? – спросил Северов.

– Не знаю, – признался поручик, – веревку бы.

– Где ж взять? Пошли!

В темноте нащупать на мертвых тушах лошадей мокрые липкие ремни, отыскать у них начало, резать как можно длиннее – у самых конских морд – ничего кошмарнее Северов припомнить не мог. Они с беляком ползали по грязным клейким телам, вздрагивая от каждого громкого стука, перемазавшись густой остывающей кровью, ежесекундно ожидая пугающего своей необъяснимостью Нечто. Савелий понимал: столкнулись они и вправду с чем-то непонятным и страшным, только вот принять, что сказки оказались реальностью, не мог.

Сердце горело от гибели проверенных товарищей. С которыми и бой – один, и похлебка – одна на всех. Это комиссар ощущал живо, а принять, что убило их баешное Лихо…

…по-комиссарски Северов этого признать не мог…

…но по-простому, по-деревенскому, давным-давно, казалось бы, оставленному в прошлом…

Веревка получилась не слишком длинная, зато крепкая, что кованая. Савелий связал ее особыми узлами, знал: порвать такие не удавалось никому, даже кузнецу из родной деревни Вершие, что в Пензенской губернии.

– Предлагаю поступить так: я выйду и попытаюсь заманить Лихо внутрь. А вы постараетесь, как только оно окажется тут, опутать ему ноги, насколько возможно, чтобы двигаться не могло.

– А дальше? – Северову морозом пробежалось по спине.

– Если получится, то постараемся сжечь вместе с мельницей. Коли сказки не врут, по-другому с ним не совладать.

Легко сказать: постараться и попытаться! Савелий привык воевать с людьми, простыми, из костей и мяса. Сжился с тем, что ведет в бой не страх, а правая ярость и вера в победу. Этой ночью все не так. Жутко сегодня, и безысходностью веет.

– Хороший план. А поступим так: петлю сделаем, вроде как на лося, следить за такой без надобности. Коли удастся, затянется сразу, а там поможем. Вместе пойдем, беляк. Не годится красному комиссару за белогвардейской спиной шкуру свою прятать.

– Господин красный комиссар, это совсем нерационально, – попытался возразить поручик. – Вдвоем нам будет только хуже!

– Вместе пойдем, – повторил Северов. – Не обсуждается.

– Думаете, сбегу? Ну да… Оружия тоже не дадите?

– Нет. Я рядом буду, не хочу, чтобы ты меня застрелил.

На небо выкатила луна, яркая, круглая. Северов мог разглядеть на ее желтоватом лице все оспины и шероховатости. Верхушки деревьев в лесу луна будто вымазала серебром, тусклым, но все же светлым, видимым. Ниже тонкой пленки этого серебра было черным-черно. И оттуда словно смотрели на Северова тысячи страшных злых глаз, до того неприятным было ощущение: стоять неприкрытым, незащищенным в прохладной тишине ночи, где-то совсем в чужих местах. Стоять и ждать сказочного чудища, которое вроде и не могло существовать, а все одно убило уже четырех человек да полдюжины лошадей.

– Как тебя звать-то хоть? – спросил Савелий стоящего рядом поручика. – Не ровен час, помрешь, а я даже не знаю, кого в плен взял.

– Константин я, Покровский, – поколебавшись, ответил тот.

– А чего же ты, Костя, полез в эту глушь? Мне сказали: пакет важный повез. Да вот теперь думаю: куда же ты тут его повез, кому? Расскажешь, нет?

– Нет никакого пакета, – Покровский глубоко вздохнул. – Тут где-то хуторок, там моя нянька с дедом своим живут. К ним и поскакал, думал отсидеться. И заблудился, давно не навещал.

– А чего эт на тебя наш комдив так взъелся, если погоню снарядил?

Поручик хмыкнул.

– В морду я ему дал как-то. По-мужски, о женщинах он плохо говорил. Он сразу расстрелять хотел, не получилось, атака наших началась. Меня тогда отбили, а он вот запомнил, злобу затаил. А сегодня, видимо, узнал, что опять сбегаю от него.

Северов невольно улыбнулся. Комдив – человек революционной закалки, вправду резко отзывался обо всем, что не касалось правого дела. Многие его за то не любили, да вот так немногие рисковали – в морду!

– Как думаешь, можно вообще Лихо одолеть-то?

– Не знаю, – поручик снова вздохнул. – Оно и реально – и нереально. Зло и руками и… сущностью своей творит. Не видел такого прежде, не верил, что есть.

А ведь ему никак не больше лет, чем самому Савелию; если и не в один год родились, то в соседних.

– Вон оно!

От леса отделилось пятно серебра и рывками стало приближаться.

Савелий смотрел на приближающееся зло, и ему вдруг вспомнился дед, сильный, несмотря на годы, широкоплечий. С густым запахом махры и седой бородой до пояса. Вот было бы здорово, если бы он стоял сейчас рядом. Уж он сумел бы совладать с неслыханным, сберечь внука. Грицко еще здорово напоминал Северову деда, да вот сгинул Иван, Лихо загубило.

Ветер задул особенно стылый, словно холодные пальцы пробежали по телу, добавив мороза к сосущей нутро жути. Повинуясь негаданному порыву, Северов вынул из кобуры наган Грицко и в темноте ткнул в руку поручику.

– Спасибо, – сказал тот шепотом.

– Потом сочтемся. Если выживем, – ответил Савелий. – Готовься, беляк!

– Как поступим, чтобы наверняка заманить? – голос белогвардейца дрожал.

– Сейчас увидишь.

Вытянул руку и пальнул раз, другой.

Заурчало, заворчало, полетело смазанным бликом серебряное пятно, под тяжелым телом забухала земля.

– Беги, поручик! – заорал Северов.

Стрельнул еще раз и опрометью побежал в освещенный дрожанием костерка пролом в стене мельницы. Позади завыло, Савелия обуял ужас от того, что сейчас-то он даже не видит своего врага. А ну как тот быстрее, чем представлялось? Догонит и махом задерет, ровно порося.

Показать полностью

Фрэнк Белкнап Лонг. Псы Тиндала

A.Norton в CreepyStory

— Хорошо, что ты пришел, — обрадовался Чалмерс. Он сидел с очень бледным лицом у окна, и две длинные свечи медленно оплывали возле его локтей, бросая болезненно-желтый отсвет на тонкий нос и слегка срезанный подбородок моего друга. В квартире у Чалмерса не было ничего современного. Душой он был средневековым аскетом и предпочитал старинные рукописи и выпученные статуи каменных горгулий автомобилям, радиоприемникам и счетным машинкам.


Проходя через комнату к диванчику, который он для меня тут же расчистил, я мимоходом взглянул на его письменный стол и был сильно удивлен, обнаружив, что мой друг изучает замысловатые формулы знаменитого современного физика и уже успел исписать множество листков тонкой желтой бумаги загадочными геометрическими фигурами и цифрами.


— Эйнштейн и Джон Ди — довольно странное соседство, — заметил я, переводя взгляд от математических формул к его библиотеке, состоящей из шестидесяти или семидесяти томов. На полках из черного дерева прекрасно уживались друг с другом Плотиний и Эммануэль Москопул, Святой Фома Аквинский и Фрэнкл де Бюсси. Все стулья, обеденный и письменный столы были завалены материалами о средневековых предсказаниях, колдовстве, черной магии и прочих прелестях, от которых современный мир давно уже сознательно отказался.


Чалмерс загадочно улыбнулся и протянул мне папиросу на искусно гравированном подносе.


— Мы только еще начинаем понимать, — сказал он, — что древние алхимики были на две трети ПРАВЫ, в то время как твой современный биолог и материалист на девять десятых НЕПРАВ.


— Ты всегда презрительно относился к современной науке, — ответил я, нетерпеливо нахмурившись.


— Нет, только к засилию научного догматизма, — ответил он. — Ведь ты же знаешь, что я всегда был бунтовщиком, поклонником оригинальных и проигранных теорий, и отчасти поэтому я стремлюсь отвергать заключения современных биологов.


— А Эйнштейна? — спросил я.


— Он проповедует трансцедентальную математику, — задумчиво произнес Чалмерс. — Эйнштейн — глубокий мистик и исследователь величественного ОЖИДАЕМОГО.


— Тогда, выходит, что ты не всю науку презираешь?


— Конечно же, нет! — с жаром подтвердил он. — Я просто не доверяю тому научному позитивизму последних пятидесяти лет, который мы видим у Хэккеля, Дарвина и мистера Бертрана Рассела. Я считаю, что биологам так и не удалось объяснить тайну происхождения человека и его назначение.


— Дай им время, — отпарировал я.


Глаза у Чалмерса заблестели.


— Друг мой, — прошептал он, — твой каламбур просто великолепен. Дать им ВРЕМЯ!.. Именно это я и собираюсь сделать. Но, к сожалению, вы, современные биологи, пренебрежительно относитесь ко времени. У вас есть этот замечательный ключ, но вы им почему-то не пользуетесь. Однако что же мы в действительности знаем о времени? Эйнштейн считает, что оно относительно и может быть выражено в терминах теории искривленного пространства. Но стоит ли нам останавливаться на этом? Что если там, где теряется современная математика, мы сможем продвинуться вперед с помощью своей интуиции?


— Ты вступаешь на опасную тропинку, — предостерег я. — Это ловушка, которую сознательно избегали все знаменитые исследователи. Современная наука именно потому и движется вперед так медленно, что она не хочет принимать ничего, если это невозможно строго доказать или продемонстрировать на опыте. Ты же…


Но тут он перебил меня.


— По примеру восточных мудрецов я буду принимать опиум, гашиш, любые наркотики. И, возможно, тогда я смогу познать…


— Что?


— Четвертое измерение.


— Неужели ты не понимаешь, что все это — теософский бред!


— Возможно. Но я верю, что наркотики расширяют человеческое сознание. Уильям Джеймс, кстати, был полностью согласен со мной. И к тому же я открыл новый.


— Новый наркотик?!


— Да. Его применяли много веков назад китайские алхимики, но на Западе он почти неизвестен. Оккультные возможности этого препарата поистине потрясающи. И я считаю, что с его помощью и с помощью моих математических знаний я смогу путешествовать НАЗАД ВО ВРЕМЕНИ.


— Извини, но я не понимаю тебя.


— Время — это всего лишь наше несовершенное представление о новом измерении пространства. Время и движение — это иллюзия. Все, что существовало с начала мира, существует и сейчас. События, которые происходили на этой планете много веков назад, продолжают происходить и в данный момент, но только в другом измерении пространства. Так же, как и те события, которые произойдут через века, УЖЕ происходят. Мы же не можем почувствовать это только потому, что не в силах войти в то измерение пространства, в котором они содержатся. Человеческие существа, как мы их понимаем, — это только осколки, невообразимо крошечные частички одного громадного целого. Но в то же время каждый человек неразрывно связан со всей жизнью, которая существовала на этой планете до него. Я думаю, ты согласишься, что все наши предки — это часть нас самих. И только время отделяет нас от этих предков, а время — иллюзия, оно попросту не существует.


— Мне кажется, я начинаю понимать, — пробормотал я.


— Для меня будет вполне достаточно, если ты будешь хотя бы смутно представлять себе, чего я хочу достичь. А хочу я снять со своих глаз вуаль иллюзий, которую накинуло на них время, и увидеть НАЧАЛО и КОНЕЦ.


— И ты думаешь, что этот новый наркотик поможет тебе?


— Я уверен в этом. И прошу, чтобы ты мне помог. Я собираюсь принять это вещество немедленно. Я не могу больше ждать. Я должен ВИДЕТЬ. — Его глаза странно заблестели. — Я пойду назад, назад по времени.


Чалмерс поднялся и подошел к камину. Когда он снова повернулся ко мне, на ладони у него лежала маленькая квадратная коробочка.


— Здесь у меня пять гранул наркотика Лао. Его применял великий китайский философ Лао Цзы, и именно под его воздействием он и созерцал Дао. А Дао — это самая таинственная сила в мире, она окружает все и проникает во все, она содержит в себе всю видимую Вселенную и все то, что мы называем реальностью. Тот, кто познает тайны Дао, ясно увидит все, что было, и все, что будет.


— Но это же бред! — не выдержал я.


Чалмерс не реагировал.


— Дао напоминает громадного неподвижно лежащего зверя, который держит на своем теле все миры нашей Вселенной, все прошлое, настоящее и будущее. Мы же видим только части этого огромного чудовища через щель, которую люди называют временем. Но с помощью этого препарата я приоткрою щель. И я увижу огромную жизнь во всем ее величии, и этот спящий зверь явится передо мной полностью.


— А чего ты хочешь от меня?


— Наблюдай, мой друг. Наблюдай и записывай. И если я зайду слишком далеко, ты должен будешь вернуть меня в действительность. Это ты сможешь сделать, если начнешь меня сильно трясти. Если тебе покажется, что я страдаю от невыносимой физической боли, то пробуждай меня немедленно.


— Чалмерс, — сказал я, — я не хочу, чтобы ты проделывал такой опасный эксперимент. Ты сильно рискуешь. Я не верю, что существует четвертое измерение, и тем более я не верю в существование Дао. И я не одобряю твоего экспериментирования с незнакомыми наркотиками.


— Я хорошо знаю свойства этого вещества, — ответил он. — Мне точно известно, как оно воздействует на человека, и я полностью сознаю, какую опасность от него можно ожидать. Риск здесь не столько в самом наркотике: я боюсь лишь одного — того, что могу заблудиться во времени. Поэтому я и хочу немного подстраховаться — прежде чем проглотить гранулы, я внимательнейшим образом изучу геометрические и алгебраические формулы, которые записал для себя на бумаге.


С этими словами он взял математические схемы, лежавшие у него на коленях, и, перед тем как углубиться в их изучение, еще раз попытался объяснить мне смысл своих намерений:


— Прежде чем я приму наркотик, который поможет мне управлять оккультными путями восприятия, — сказал Чалмерс, — я должен тщательно приготовить свой разум к путешествию во времени, чтобы встретить четвертое измерение с подготовленным сознанием. Прежде чем я войду в сказочный мир восточных мистиков, я использую всю помощь математики, какую только может предложить мне современная наука. Эти математические познания, этот сознательный подход к восприятию четвертого измерения только усилят действие препарата. Наркотик откроет мне невиданные новые возможности, а математическая подготовка позволит моему разуму схватывать все на лету. Иногда мне и раньше удавалось интуитивным путем на миг проникнуть в четвертое измерение — это случалось обычно при сильных эмоциях, во сне; но, проснувшись, я никогда не мог вспомнить, какие тайные красоты открывались мне в эти краткие мгновения.


Однако я верю, что с твоей помощью мне удастся восстановить в памяти все, что я видел уже в минуты этих неожиданных озарений. Ты же должен записывать каждое мое слово, пока я буду находиться под воздействием препарата. Неважно, какими невнятными или странными могут показаться тебе эти слова — не пропускай ничего. Когда я пробужусь, то, возможно, смогу растолковать их, как бы таинственно или невероятно они ни звучали. Я не уверен, что мне это удастся, но вдруг все же получится? — Его глаза опять засветились тем же странным блеском. — И тогда время перестанет для меня существовать!


Закончив этот монолог, Чалмерс резко опустился на стул.


— Я приступаю к эксперименту, — решительно заявил он. — Пожалуйста, встань у окна и наблюдай. У тебя есть авторучка?


Я мрачно кивнул и вынул из жилетного кармана свою бледно-зеленую ручку фирмы «Ватерман».


— А тетрадь, Фрэнк?


Я скривился и достал записную книжку.


— Я подчеркиваю, что не одобряю этот эксперимент, — недовольно пробормотал я. — Ты очень рискуешь.


— Да не будь ты, как старая вздорная баба! — раздраженно прервал меня Чалмерс. — Теперь уже никакие твои слова не смогут меня остановить. И стой тихо, пока я буду изучать эти схемы.


Он снова поднес к глазам испещренные формулами бумаги и внимательно прочитал их. Я молча смотрел на монотонно тикающие каминные часы, отсчитывавшие последние секунды перед экспериментом, и вдруг меня охватил такой страх, что я чуть не задохнулся: неожиданно часы перестали тикать, и в этот самый момент Чалмерс проглотил капсулы.


Я быстро встал и подошел к нему, но его глаза умоляли меня не вмешиваться.


— Часы встали, — пробормотал он. — Значит, силы, которые управляют ими, одобряют мой эксперимент. ВРЕМЯ остановилось, и я проглотил наркотик. Господи, теперь мне только бы не заблудиться!


Чалмерс закрыл глаза и откинулся на диван. Кровь отхлынула от его лица, и он тяжело задышал. Было ясно, что препарат действует очень быстро.


— Начинает темнеть, — прошептал он. — Запиши это. Начинает темнеть, и все знакомые предметы в комнате постепенно пропадают из виду. Я еще слегка различаю их через веки, но эти очертания быстро стираются.


Я встряхнул ручкой, чтобы она начала писать, и застенографировал то, что он сказал, а Чалмерс продолжал диктовать:


— Я покидаю комнату. Стены исчезают, и я больше не вижу знакомых вещей. Хотя твое лицо еще могу различить. Я надеюсь, что ты все записываешь. Мне кажется, что сейчас я совершу громадный прыжок через пространство. А может быть, я совершу свой прыжок именно через время. Я не могу точно сказать. Вокруг темно, и я ничего не вижу.


Некоторое время он молчал, голова его упала на грудь. Потом неожиданно Чалмерс напрягся и открыл глаза.


— Боже всемогущий! — закричал он. — Я ВИЖУ!


Он резко подался вперед и уставился на противоположную стену. Но я знал, что он смотрит сейчас сквозь стену, и все, что находится в этой комнате, более не существует для него.


— Чалмерс! — закричал я. — Чалмерс, тебя пробудить?


— Ни в коем случае! — пронзительно взвизгнул он. — Я ВИЖУ ВСЕ.


Убедившись в том, что я не собираюсь ему мешать, он перевел дыхание и заговорил тихим взволнованным голосом:


— Миллиарды жизней, прошедшие на этой планете до меня, — сейчас все они передо мною. Я вижу людей всех возрастов, всех рас, всех цветов кожи. Они дерутся, убивают, строят, танцуют, поют. Они сидят у костров в серых пустынях и летают по воздуху в аэропланах. Они плавают по морю в старинных каноэ и в громадных теплоходах; они рисуют мамонтов и бизонов в темных пещерах и покрывают огромные холсты футуристскими символами. Я вижу переселение народов из Атлантиды и Лемурии. Я вижу еще более старые расы — странные орды черных карликов, переполняющие Азию, и неандертальцев с низкими лбами и согнутыми коленями, — они бегают по Европе. Я вижу, как океан заливает греческие острова, вижу начало эллинской культуры. Я в Афинах, а Перикл еще молодой. Я стою на земле Италии. Я помогаю в похищении сабиянок; я марширую в легионе Императора. Я трепещу от удивления и благоговения перед тем, что проносится передо мной, и земля трясется под моими ногами. Тысячи обнаженных рабов склоняются под моим взглядом, а я проезжаю мимо в повозке из золота и слоновой кости, в которую впряжены черные быки из Тибеса. И девушки с цветами кричат мне: «Аве, Цезарь!», — а я киваю и улыбаюсь. Я сам раб на галерах. Я вижу, как возводится гигантский собор. Он поднимается камень за камнем, а я месяцы и годы стою и наблюдаю, как каждый камень ложится на свое место. Меня сжигают на кресте головой вниз в садах Нерона, где сильно пахнет тимьяном, и я с интересом и отвращением слежу за работой в камерах Инквизиции.


Я иду в самые священные места. Я вхожу в храм Венеры. В восхищении я преклоняю колени перед Магна Матер и кидаю монетки на обнаженные груди священных куртизанок, лица их закрыты вуалью, — я уже в Вавилоне. Я вхожу в театр Елизаветы и, хотя кругом плохо пахнет, аплодирую «Купцу из Венеции». Я гуляю с Данте по узким улочкам Флоренции. Я встречаюсь с юной Беатриче, и край ее платья спадает на мои сандалии, а я смотрю на нее с любовью и восхищением. Я — жрец Изиды, и моя магия поражает всех. Симон Магус встает передо мной на колени, умоляя помочь ему, а фараон трепещет, когда я начинаю к нему приближаться. В Индии я разговариваю с Учителями и с криком убегаю от них, потому что их откровения похожи на соль, которую сыплют на свежую кровоточащую рану.


Я воспринимаю все одновременно. Я воспринимаю все со всех сторон, я — часть этих кишащих миллиардов, окруживших меня. Я существую во всех людях, и все люди существуют во мне. Я воспринимаю всю человеческую историю, все прошлое и настоящее как единый момент.


Если я просто напрягаюсь, то начинаю видеть дальше и дальше в прошлое. Сейчас я продвигаюсь сквозь странные искривления и углы. Углов и искривлений вокруг становится все больше и больше. Через искривления я понимаю очень многое. Оказывается, есть ИСКРИВЛЕННОЕ время и есть УГОЛЬНОЕ время. И существа, которые находятся во времени углов, не могут попасть в искривленное время. Это очень странно.


Я продолжаю двигаться назад. Человек исчез с Земли. Огромные рептилии ползают под гигантскими хвощами и плавают в мерзких черных болотах. Теперь исчезли и рептилии. Животных на Земле тоже не осталось, только под водой я отчетливо вижу, как среди гниющих водорослей медленно движутся громадные темные формы. И эти формы постепенно становятся все проще и проще. Теперь это уже отдельные клетки. А сейчас повсюду вокруг меня только углы; это странные углы, каких не бывает на Земле. Мне очень страшно. Здесь бездна, о которой человек никогда не предполагал!


Я вздрогнул. Чалмерс встал на ноги и начал беспомощно жестикулировать руками.


— Я прохожу через неземные углы, я приближаюсь… о! к сжигающей ужасом бездне.


— Чалмерс! — закричал я. — Ты хочешь, чтобы я вмешался?


Он быстро поднес правую руку к лицу, как будто хотел закрыться от страшного зрелища, которое словами передать было невозможно.


— Пока еще нет! — прохрипел он. — Я пойду дальше. Я должен знать… что лежит… за пределами…


Холодный пот заструился по его лицу, плечи начали судорожно подергиваться.


— За пределами жизни есть… — его лицо вдруг посерело от ужаса, — ТВАРИ, которых я еще не могу различить. И они медленно движутся через углы. У них нет тел, но они непрерывно ползут сквозь самые разные углы.


И только тогда я ощутил в комнате запах. Он был отвратителен. Эта страшная, неописуемая вонь казалась настолько тошнотворной, что я едва мог вынести ее. Я быстро подошел к окну и распахнул его настежь. Когда же я вернулся к Чалмерсу и заглянул в его глаза, то чуть не потерял сознание от страха — ужас, застывший в его взгляде, говорил лучше всяких слов.


— Мне кажется, они учуяли меня! — отчаянно заорал он. — Они медленно поворачивают в мою сторону.


Чалмерс сильно задрожал. Несколько секунд он беспомощно царапал руками воздух, потом ноги у него, подкосились и он упал лицом вниз, застонал, и на губах его выступила пена.


Я молча наблюдал за ним. Чалмерс, содрогаясь, полз по полу. Это был уже не человек. Он оскалил зубы, и из уголков рта закапала густая слюна.


— Чалмерс! — закричал я. — Чалмерс, прекрати! Прекрати это немедленно, ты слышишь?


Как будто в ответ на мой призыв он стал издавать какие-то нечленораздельные, грубые и отрывистые звуки, которые лучше всего было бы сравнить с лаем собаки, и начал, громко стуча коленями, бегать на четвереньках кругами по комнате. Изловчившись, я нагнулся и схватил его за рукав. В отчаянии я принялся изо всех сил трясти его. Но он повернул голову и укусил меня за запястье. На мгновение мне стало плохо от боли и ужаса, но я не пытался освободить руку, опасаясь, что в припадке ярости он убьет себя.


— Чалмерс, — постарался как можно спокойнее сказать я. — Ты должен прекратить это. Ничто в этой комнате не причинит тебе вреда. Ты понимаешь?


Я продолжал трясти и убеждать его, и постепенно безумие исчезло с лица моего друга. Все еще сильно дрожа, он забрался на скомканный китайский коврик.


Я отнес его на диван и устроил там поудобнее. На лице Чалмерса застыло выражение боли и страха, и я понимал, что он все еще пытается избавиться от жутких впечатлений.


— Виски, — еле слышно прошептал он. — Бутылка в шкафу у окна, верхний ящик слева.


Когда я дал ему бутылку, он с такой силой схватил ее, что костяшки пальцев у него посинели.


— Они почти догнали меня, — скороговоркой выпалил он. — Огромными глотками Чалмерс осушил бутылку, и постепенно здоровый цвет лица вернулся к нему.


— Это не наркотик, а черт знает что! — проворчал я.


— Да, это не наркотик, — как эхо откликнулся он.


Сумасшедшего блеска в его глазах больше не было, но все равно он выглядел, как безумный.


— Они почуяли меня в тот момент, когда я зашел слишком далеко, — простонал Чалмерс.


— А на что они были похожи? — спросил я, надеясь хоть как-то отвлечь его разговором.


Он подался вперед и схватил меня за руку. Его опять стало сильно трясти.


— Никакие слова в нашем языке не смогут их описать! — Вдруг он заговорил полушепотом. — Они представлены туманными намеками в мифе о Падении, а также — в непристойном виде на изображениях, которые иногда находят в старинных рукописях. У греков было для них имя, которое удачно скрывало всю сущность их мерзости. Дерево, змей и яблоко — вот те слабые символы самой страшной тайны.


Теперь его голос поднялся до крика.


— Фрэнк, Фрэнк! Страшное, очень страшное действие было совершено в самом начале! Перед временем. До сотворения мира. А после этого действия…


Он встал и быстро зашагал по комнате.


— Действия мертвых проявляются через углы в темных углублениях времени… Они голодны и хотят пить!


— Чалмерс, — умолял я, пытаясь хоть как-то успокоить его. — Мы живем в третьем десятилетии двадцатого века!


— Они тощие и хотят пить! — заорал он. — ПСЫ ТИНДАЛА!!!


— Чалмерс, может быть, я позвоню врачу? — осторожно спросил я.


— Врач мне не поможет. Они — ужас души, и все же… — Тут он закрыл лицо руками и застонал. — Они реальны, Фрэнк. Я видел их всего лишь одно мгновение — в этот страшный момент я стоял на ДРУГОЙ СТОРОНЕ. Я находился на светло-серых берегах вне времени и пространства. В страшном свете, который не был светом. В тишине, которая вопила. И там я видел ИХ…


Неожиданно Чалмерс смолк и в какой-то скорбной задумчивости обвел глазами комнату. Я не решался прервать повисшую паузу, но вдруг он весь подался вперед и с растущим напряжением в голосе заговорил:


— Все зло Вселенной сосредоточено в их тощих, голодных телах. Или, может быть, у них вовсе не было тел?.. За тот краткий миг, что я видел их, мне не удалось как следует разглядеть, и я не могу сказать точно. Но я слышал, как они дышат. Я не могу это описать, но в тот момент я почувствовал их дыхание на своем лице. Они повернулись ко мне, и я с криком бросился убегать. Спасаясь от них, я пролетел миллиарды лет.


Но все же они почуяли меня. Люди пробуждают в них великий космический голод. К счастью, миллионы лет назад человеку удалось скрыться от той грязи и зла, которые их окружают. И теперь им нужно то чистое, что появилось в человеке за время его истории от действия светлых и ничем не запятнанных сил. Дело в том, что в нас есть нечто такое, что не принимало участия в том страшном действии, которое было вначале, и это они ненавидят. Но не вообрази себе, что они в буквальном прозаическом смысле — зло. Они стоят вне зла и добра, как мы понимаем эти слова. Они — то, что в самом начале отвернулось от чистоты. И после сотворения мира они стали телами смерти, вместилищем всего отвратительного и грязного. Но они не зло в НАШЕМ понимании этого слова, потому что в сферах, где они движутся, нет ни мысли, ни морали, ни правых, ни неправых, ни света, ни тьмы. Там есть только чистота и грязь. Грязь выражает себя через угол, чистота — через искривления. Человек, чистая его часть, произошел из искривлений. Не смейся. Я говорю это в буквальном смысле.


Я встал и начал искать свою шляпу.


— Мне очень жаль тебя, Чалмерс, — сказал я, направляясь к двери, — но я не собираюсь оставаться здесь дольше, чтобы выслушивать весь этот бред. Я пришлю тебе своего доктора. Это милый сухонький старичок, и он не обидится на тебя, если ты пошлешь его ко всем чертям. Но я все же надеюсь, что ты с уважением отнесешься к его советам. Недельный отдых на хорошем курорте подействует на тебя исцеляюще.


Я слышал, как он смеялся мне вслед, пока я спускался по лестнице. Но смех его был таким невеселым, что я чуть не расплакался.


***

Когда Чалмерс позвонил мне на следующее утро, первым моим побуждением было сразу же повесить трубку. Но его просьба оказалась такой необычной, а голос настолько взволнованным, что я даже подумал, что если буду иметь с ним дело, то и сам смогу сойти с ума. Однако я не мог сомневаться в его искренности и в том, что он глубоко несчастен, а когда он замолчал, я услышал, как он плачет прямо в трубку. И тогда я решил исполнить его просьбу.


— Ладно, — согласился я. — Я сейчас же приду к тебе и принесу гипс.


По дороге к дому Чалмерса я зашел в скобяную лавку и купил двадцать фунтов гипса. Когда я вошел в комнату своего друга, то увидел, что он съежился у окна и смотрит на противоположную стену выпученными от страха глазами. Заметив меня, он тут же поднялся и схватил сверток с гипсом с такой жадностью, что я просто опешил. К моему приходу Чалмерс вытащил из комнаты всю мебель, и теперь его жилище представляло собой довольно унылое зрелище.


— Возможно, мы сумеем расстроить их планы! — воскликнул он. — Но нам надо работать быстро, Фрэнк. В холле есть лестница, немедленно неси ее сюда. А потом достань ведро воды.


— Зачем? — тихо спросил я.


Чалмерс резко повернулся ко мне, лицо его раскраснелось.


— Чтобы развести гипс, дурак ты! — закричал он. — Чтобы развести гипс, который спасет наши тела и души от страшного заражения. Нужно немедленно развести гипс, чтобы мы могли спасти мир от них. Фрэнк, их надо держать подальше от людей!


— Кого? — еще тише спросил я.


— Псов Тиндала! — выпалил Чалмерс. — Они могут добраться до нас только через углы. Поэтому мы должны избавиться от всех углов в этой комнате. Я замажу гипсом все углы и все трещины. Нам нужно сделать эту комнату такой, чтобы она напоминала внутреннюю поверхность шара.


Я знал, что спорить с ним уже бесполезно, и мне пришлось отправиться за лестницей. Чалмерс развел гипс, и мы принялись за работу. Через три часа были замазаны все двенадцать внутренних углов помещения, соединявших стены между собой, а также с полом и потолком. После этого мы зашпаклевали оконные рамы, подоконник и косяк двери.


— Я останусь в этой комнате до тех пор, пока они не вернутся, — начал убеждать меня Чалмерс, когда мы закончили работу. — Как только они обнаружат, что запах ведет их лишь к искривлениям, они уберутся назад. Но они уйдут туда злыми, рычащими и неудовлетворенными, потому что не смогут принести в наш мир ту грязь, которая была в самом начале, за пределами времени и пространства.


Чалмерс тяжело опустился на пол и зажег сигарету.


— С твоей стороны было очень мило помочь мне, — поблагодарил он меня.


— Ты не хочешь, чтобы тебя осмотрел врач? — снова взмолился я.


— Возможно… завтра, — пробормотал он. — А сейчас я должен внимательно наблюдать и ждать.


— Чего ждать? — не унимался я.


Чалмерс едва заметно улыбнулся.


— Я знаю, что ты считаешь меня ненормальным, — сказал он. — Беда в том, что у тебя хоть и проницательный, но прозаический ум, и ты не можешь понять того, что существует и происходит вопреки законам силы и материи. А тебе когда-нибудь приходило в голову, друг мой, что сила и материя — это только барьеры на пути восприятия, которые ставят нам время и пространство?.. Но когда человек на своем опыте познает, что время и пространство идентичны и что они обманчивы, поскольку являются лишь несовершенными проявлениями высшей реальности, тогда он не станет искать в видимом мире объяснений извечным тайнам и ужасам бытия.


Я поднялся и направился к двери.


— Извини меня! — закричал он мне вслед. — Я не хотел тебя обидеть. У тебя величайший ум, но у меня… у меня — сверхчеловеческий. И поэтому вполне естественно, что я вижу всю ограниченность твоего сознания.


— Позвони мне, если я тебе понадоблюсь, — сухо бросил я уже на лестнице и спустился вниз, перешагивая сразу через две ступеньки. «Я должен сейчас же прислать сюда своего врача, — бормотал я сам себе. — Он безнадежный маньяк, и Бог знает, что он еще может натворить, если кто-нибудь не займется им немедленно».


***

Ниже приведены краткие выдержки из двух заметок, которые были опубликованы в «Патриджвиль Газетт» за 3 июля 1928 года:


1) ПОДЗЕМНЫЕ ТОЛЧКИ В ФИНАНСОВОМ РАЙОНЕ ГОРОДА


«Сегодня в два часа ночи неожиданные подземные толчки выбили несколько зеркальных стекол в первых этажах домов на Центральной площади и полностью парализовали электрическое снабжение в городе, включая работу трамваев. Волны землетрясения чувствовались и в прилегающих районах; шпиль церкви Иоанна Крестителя на Анжел Хилл (архитектор Кристофер Рен, 1717) был полностью разрушен. Пожарники пытаются остановить огонь, который угрожает клеевым заводам Патриджвиля. Как сообщил мэр города, расследование причин непонятных подземных толчков в нашем, не подверженном землетрясениям районе, будет проведено незамедлительно, и если удастся установить виновных, они понесут самые суровые наказания».


2) СТРАШНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ НА ЦЕНТРАЛЬНОЙ ПЛОЩАДИ:


— писатель-оккультист убит неизвестным посетителем


— смерть Гэлпина Чалмерса окружена тайной


«Сегодня в девять часов утра в пустой комнате над ювелирным магазином Смитвича и Исаака (Центральная площадь, дом 24) было обнаружено тело Гэлпина Чалмерса, писателя и журналиста. Проведенное полицейским дознавателем расследование показало, что Чалмерс снял меблированную комнату первого мая сего года и две недели назад сам добровольно избавился от всей мебели и обстановки. Г-н Чалмерс был членом Библиографического союза и автором нескольких загадочных книг на оккультные темы. Раньше он жил в Бруклине, штат Нью-Йорк.


В семь часов утра мистер Л. Е. Ханкок, который снимает квартиру напротив комнаты Чалмерса в доме Смитвича и Исаака, почувствовал необычный запах, когда открыл дверь, чтобы выпустить кошку и забрать утреннюю местную газету. Он утверждает, что запах был очень острым и неприятным, и особенно сильно стало пахнуть, когда он приблизился к двери Чалмерса. Ему пришлось даже зажать нос рукой.


Мистер Ханкок собирался уже вернуться в свою квартиру, когда вдруг в голову ему пришло, что, возможно, Чалмерс забыл выключить в кухне газ. Взволновавшись от этого предположения, Ханкок решил проверить его, но стук в дверь не принес никаких результатов. Тогда он позвал на помощь смотрителя, и тот открыл дверь дубликатом ключа. Двое мужчин быстро вошли в комнату Чалмерса. В помещении совершенно не было мебели, и Ханкок уверяет, что как только он посмотрел на пол, сердце у него замерло, а смотритель, не произнеся ни слова, прошел к распахнутому окну и целых пять минут стоял возле него, глядя на здание, находящееся напротив.


Чалмерс лежал распростертый на полу посередине комнаты. Он был совершенно голый, а его руки и грудь покрывала какая-то вязкая жидкость, сильно напоминающая злокачественный гной. Голова убитого неестественно покоилась на груди. Она была полностью отделена от тела, а лицо настолько сильно разодрано и изувечено, что вошедшие не сразу смогли опознать в покойном своего соседа. Крови нигде не было видно.


Сама по себе комната выглядела очень странно — все углы между стенами, потолком и полом были сильно замазаны гипсом, но в некоторых местах гипс откололся и упал, и кто-то собрал эти осколки вокруг тела убитого таким образом, что они образовали равносторонний треугольник.


Около трупа было найдено несколько обугленных листков тонкой желтой бумаги. На них изображались фантастические геометрические фигуры и символы, а на некоторых было что-то написано торопливой рукой. Слов почти не удалось разобрать, а содержание того, что все же было расшифровано, оказалось настолько абсурдным, что не давало никакого ключа к поимке преступника.

Показать полностью

Дочь

A.Norton в CreepyStory

В семь часов утра Полина вошла в комнату дочери. С рождением ребенка она приучила себя вставать рано: малышка просыпалась спозаранку и сразу начинала плакать, требуя прийти и покормить ее.

Этим утром девочка не издала ни звука и не шелохнулась, когда Полина появилась в комнате. Материнское сердце чутко к беде. Полина кинулась к манежу и обнаружила, что девочка не дышит. Малышка была холодной, а ее пухлое личико уже начало синеть.

Полина в ужасе закричала. На крик прибежал ее муж. Он и вызвал «Скорую». Приехавшим врачам оставалось только констатировать смерть. Вскрытие показало, что девочка умерла ночью, во сне. От внезапной остановки дыхания.


***

Андрюша лежал на полу в гостиной и мастерил из конструктора «ЛЕГО» игрушечный корабль. С кухни доносились женские голоса. К его матери пришла подруга. Они накрыли стол, пили вино, разговаривали и смеялись. Андрюша не прислушивался к их разговорам. Дела взрослых его не интересовали.

Сооружая кормовую надстройку, Андрюша услышал негромкий стук в дверь. Отложив недоделанный корабль, он встал, подошел к двери, и посмотрел в глазок, подтянувшись на цыпочках. На лестничной площадке стояла незнакомая женщина в коротком пальто и светло-коричневой юбке. Она была моложе его матери и похожа на нее чертами лица.

- Кто вы? - спросил Андрюша через дверь. - Что вам нужно?

- Я дочь твоей мамы, - сказала женщина. - Впусти меня.

Андрюша испугался. Эта женщина настораживала его. Неосознанные, глубинные инстинкты предупреждали мальчика об опасности.

- Мне нельзя открывать чужим без разрешения, - пролепетал он. - Уходите.

Женщина подошла к двери вплотную. Андрюша услышал, как она оцарапала ногтями дерево.

- Впусти меня, - настойчиво повторила женщина. - Впусти меня! Дверная ручка резко опустилась вниз, потом вернулась в исходное положение. И так несколько раз.

- Уходите, - Андрюша хотел заплакать от бессилия, в его глазах уже блестели слезы. - Уходите, пожалуйста.

- Ты боишься, - услышал он с той стороны. - Я приду позже.

Андрюша перетрусил и убежал на кухню. Там было светло и не страшно. За накрытым столом сидела мать Андрюши, Полина, и ее подруга Светлана. Она курила тонкую сигарету, на столе стояла полная окурков пепельница. Увидев напуганного мальчика, Полина и Светлана прервали разговор.

- Мама! - в панике выпалил Андрюша. - Там пришла чужая тетя! Говорит, она твоя дочь. Просит впустить ее.

Полина и Светлана переглянулись и побледнели. Андрюше никогда не рассказывали о том, что он был вторым ребенком, и не рассказывали о смерти его сестры. На ее могилу Полина с мужем ходили тайком, оставляя сына на попечение бабушки и дедушки. «Вот вырастет, - решили они, - тогда и расскажем».

- Милый, - внешне спокойно произнесла Полина, но дрожащие руки выдали ее истинное душевное состояние, - ты так пошутил? У меня нет дочери. Есть только ты.

- Нет, мам! - мальчик схватил Полину за руку и потянул. - Она там! За дверью! Ждет! Пойдем, посмотришь!

Светлана потушила окурок о пепельницу.

- Уведи его в спальню, - сказала она, вставая. - Я сама посмотрю.

Полина нервно кивнула и повела упирающегося сына в его комнату. Светлана открыла входную дверь и вышла на лестничную площадку. Там никого не оказалось. Закрыв дверь на ключ, она поднялась на последний этаж и спустилась на первый. Никаких женщин не встретила. В подъезде было пусто и тихо.

Светлана вернулась в квартиру. Из спальни доносился голос Полины. Она успокаивала сына, убеждая его, что та женщина была попрошайкой или мошенницей, которые ходят по квартирам и выманивают деньги у слишком доверчивых людей. Светлана так не считала. Она не была рабыней суеверных предрассудков, но верила, что мир не так прост. Невозможные явления иногда случаются.

Полина закончила разговор суровым наставлением:

- Никогда не открывай дверь чужим. Ты понял?

- Понял, - ответил Андрюша. Его голос дрожал от страха.

Полина вышла из комнаты сына, увидела Светлану и нетерпеливо спросила:

- Ну, что?

Та пожала плечами.

- Ничего. Обошла подъезд. Если какая-то женщина и приходила, то она ушла.

- Договорим на кухне, - Полина направилась туда. Она налила себе бокал вина, выпила залпом, и сказала: - Андрюшка сильно напуган. Говорит, женщина была похожа на меня. Свет, мне не по себе. Назваться моей дочерью может кто угодно, но внешнее сходство обманом не объяснишь.

Светлана тоже выпила вина и закурила.

- Хочешь сказать, твой сын видел привидение? Что твоя мертвая дочь пришла с того света - зачем?

Полина растерялась.

- Не знаю. Андрюшка обычно не боится посторонних, а тут он дрожал. Ему страшно. - Она налила себе второй бокал вина. - Мне тоже страшно. Что нам делать?

- Забыть, - сказала Светлана. Внешне она казалась непоколебимой, но в ее словах сквозила некоторая неуверенность. - Ничего неприятного не произошло. Если эта женщина еще раз объявиться - вызовите полицию. Пусть они с ней разбираются.

- Так и сделаю, - согласилась Полина.

Настроения продолжать посиделки у подруг не осталось. Светлана быстро собралась, попрощалась и ушла.


***

Полина укладывала сына спать. Она укрыла его одеялом, заботливо подоткнула края и сказала:

- Спокойной ночи.

- Мама, - попросил Андрюша. - Побудь со мной, пока я не засну.

Полина улыбнулась и ласково потрепала сына по голове.

- Не бойся. Никто за тобой не придет. Ты в безопасности.

- Но чужая тетя обещала, что придет. Она плохая. Не хочу уходить с ней.

- Сыночек, - Полина присела на край кровати, - никто у нас тебя не заберет.

- Не уходи, мама, - жалобно попросил Андрюша. - Пожалуйста.

Полина не смогла отказать. Она легла рядом с сыном и начала рассказывать ему сказку, чтобы отвлечь от мрачных мыслей. Спустя полчаса Андрюша уснул, его дыхание стало ровным и размеренным. Полина поднялась, погасила свет и тихонько вышла из комнаты. Спальню освещал только ночник на столе и повисшая напротив окна полная луна.

В полночь занавески на окне слабо колыхнулись. Дверь спальни неслышно закрылась, тихо щелкнул замок. Андрюша беспокойно заворочался. Темная тень заслонила свет луны. Сквозь окно пролетел аморфный сгусток чего-то черного, чистый мрак, поглощающий свет. Он подлетел к ночнику и лампочка под абажуром, мигнув, погасла. Черный сгусток пролетел над спящим мальчиком, опустился у изножья кровати и принял очертания женского силуэта. В кромешной темноте загорелись два серебряных глаза, совершенно неуместных и чуждых на черном лице.

- Я пришла, братик, - прошелестела тень. - Проснись и пойдем со мной. Мне скучно и одиноко там. Ты нужен мне.

Андрюша беспокойно заметался на подушке.

- Проснись, - тень протянула к мальчику черную руку. - Пойдем со мной.

Лицо Андрюши исказила гримаса мучительного страдания, на его лбу выступил пот. Тень коснулась головы мальчика. Серебряные пятна на черном лице засветились ярче. Андрюша вздрогнул и открыл глаза.

- Братик, - тень нависла над ним. - Я заберу тебя. Там хорошо. Ты останешься со мной навсегда.

Глаза Андрюши расширились от страха.

- Мама! Мама! - испуганно закричал он. - Она здесь! Мама, спаси меня! Не дай злой тете забрать меня!

- Не бойся, братик, - тень простерла к Андрюше черные руки, словно собиралась обнять его. - Я о тебе позабочусь. Со мной тебе будет хорошо.

Андрюша вцепился пальцами в одеяло.

- Мама! - отчаянно крикнул он. - Помоги! Мама!

Одеяло вырвалось из рук мальчика и слетело на пол. Истошно кричащий Андрюша оторвался от кровати и воспарил в воздух. Тень сгустилась вокруг него, окутала чернотой и поглотила. Крики мальчика оборвались. Наступила полная тишина. Тень выскользнула сквозь окно и пропала в ночи.


***

Полина лежала в кровати и смотрела на планшете сериал «Рассказ служанки». Она услышала крики сына, откинула одеяло и кинулась по коридору к его спальне. Дверь в спальню оказалась закрыта. Андрюша истошно, надрывно вопил, зовя на помощь. Полина рывком дернула дверную ручку. Дверь не открылась.

- Мама! - донеслось до нее из комнаты. - Помоги! Мама!

- Сыночек! - Полина заколотила в дверь. - Андрюшка! Андрюшка!

Спокойствие и хладнокровие оставили ее. Полина билась о дверь, истерически выкрикивая:

- Андрюшка! Андрюшка!

Запертая дверь, наконец, поддалась. Полина ворвалась в комнату. Она увидела брошенное на полу одеяло и пустую постель. Шторы были раздвинуты. В открытое окно лился мертвенно-холодный лунный свет.

Показать полностью

Джон Коннолли. Клоунами не становятся

A.Norton в CreepyStory

В городишки на севере цирк заезжает редко. Уж слишком они разбросаны, а народец в них слишком бедный, чтобы оправдать расходы на перевозку животных, реквизита и работу циркачей в номерах. Стоит ли ради этого вставать становищем у заброшенных дорог и неделю выступать перед полупустыми рядами? Отражения ярких цирковых фургончиков в грязноватых зеркалах придорожных луж смотрятся как минимум неуместно, и даже купол циркового шатра отчасти словно сдувается, лишаясь своей бравурной притягательности на фоне оловянно-тяжелых туч и нескончаемого мелкого дождика.

Бывает, что в сезон чёса здесь с недельку кочует какая-нибудь забытая телезвезда, или музыкант-однодневка из семидесятых пробует зажигать перед выходной публикой в одном из мрачноватых, похожих на приземистые ящики клубов в более-менее крупных пригородах, но чтобы цирк… Цирк здесь гость редкий. Поистине сказочный.

За все свои десять лет жизни Уильям не припоминал, чтобы в их городок хоть раз приезжал цирк, хотя родители как-то рассказывали, что в тот год, когда он родился – в самом его начале, – цирк у них все-таки выступал. Мама говорила, что почувствовала, как Уильям у нее в животе брыкнул ножкой как раз в тот момент, когда погасли огни и на арене появился первый клоун; получается, будущий Уильям как будто сознавал то, что происходит вне его красноватого мира. С той поры большой шатер ни разу не разворачивался в большом поле возле леса. Не рычали здесь львы, и ни один слон не оглашал своим трубным ревом здешние окрестности. Не крутились на трапециях акробаты, и шпрехшталмейстер во фраке не выходил на манеж. Не было и клоунов.

С друзьями у Уильяма обстояло неважнецки. Было в нем нечто, отчуждающее сверстников, – быть может, угодливое желание радовать, что нередко является оборотной стороной чего-то более темного и тревожного. Изрядную часть своего свободного времени он проводил один, а школа для него была своеобразным движением по натянутому канату между потугами быть замеченным и обоснованным желанием не получать тычков, обычно сопутствующих этим потугам. Меленький и хилый, Уильям не мог противостоять своим мучителям, а потому развил стратегию, как их удерживать на расстоянии. В основном он пробовал их рассмешить.

Удавалось это ему не всегда – точнее, редко. Вообще жизнь в таком месте мало радовала яркими красками, а потому первые афиши, что появились в магазинных витринах и на фонарных столбах, наполнили Уильяма удивлением и восторгом, окрашивая блеклые улицы городка яркими цветастыми пятнами. Афиши были желтые с оранжевым, зеленым и синим, а по центру каждой красовалась фигура шпрехшталмейстера в красном пиджаке, с невиданным цилиндром на голове и бойкими усами, завернутыми как спиральки. Со всех сторон его окружали звери – львы, тигры, медведи, – а еще (вот это да!) танцоры на ходулях и женщины в трико с блестками, грациозно парящие под куполом. Углы занимали клоуны с большими круглыми носами и нарисованными улыбками. Афиши сулили интермедии и скачки цирковых лошадей, а еще всевозможные трюки, которые прежде никогда не демонстрировались на публике. «Прямиком из Европы! – кричали афиши. – Всего один вечер – цирк «Калибан»!» Из всех возможных дат циркачи выбрали девятое декабря, день десятилетия Уильяма.

У того ушло всего несколько минут, чтобы разыскать тех, кто расклеивал афиши. Он застал их на одной из боковых улиц, где они с помощью стремянки клеили очередную афишу, возвещающую о грандиозном представлении. Холодный северный ветер грозил опрокинуть и сдуть карлика в желтом костюмчике, который сейчас тянулся на цыпочках на самом верху лестницы, пытаясь повидней приладить афишу к верху фонарного столба. Снизу стремянку удерживали лысый силач в коленкоровой накидке, а также худой мужчина в красном френче. Уильям, сидя на своем велике, молча во все глаза на них смотрел. Под его взглядом мужчина в красном пиджаке обернулся, и Уильям увидел те самые усы-спиральки над ярко-розовыми губами.

Шпрехшталмейстер улыбнулся.

– Ты любишь цирк? – спросил он.

Говорил он забавно: «любишь» у него выходило как «люубищь», а «цирк» как «тсирк». Зато голос был очень глубокий, густой и солидный.

Уильям ошеломленно кивнул.

– Ты не разговариваешь? – спросил шпрехшталмейстер.

Уильям наконец обрел голос.

– Цирк я люблю… кажется. Я в нем ни разу не был.

– О-о-о!

Шпрехшталмейстер отпрянул в шутливом испуге, выпустив при этом лестницу. От этого она покачнулась, и лишь усилие силача спасло ее, а заодно и карлика, от падения.

– Так ты ни разу не был в цирке? – изумился шпрехшталмейстер. – В таком случае ты должен —нет, просто обязан – туда прийти!

Из кармана своего веселого пиджака он выудил тройку билетов и, держа их веером, торжественно протянул Уильяму:

– Держи. Это тебе. Тебе, твоей маме и твоему папе. Всего одно представление. Цирк «Калибан».

Уильям оторопело взял билеты и, зажав в кулаке, задумался, куда бы их понадежней спрятать.

– Спасибо, – промямлил он.

– Пожалуйста, – кивнул шпрехшталмейстер.

– А клоуны там будут? – робко спросил Уильям. – То есть на афишах-то они есть, просто я хотел знать, чтоб уж точно.

Силач молча на него уставился, а карлик на лесенке осклабился. Шпрехшталмейстер наклонился вперед и ухватил Уильяма за плечо. На мгновение Уильяма кольнула боль, как будто острые ногти шпрехшталмейстера были иголками, через которые, как из шприца, вводится неизвестная отрава.

– Клоуны есть всегда, – сказал шпрехшталмейстер назидательно, и Уильяму показалось, что дыхание у него пахнет сладко-сладко, как драже, карамель и мармеладки вместе взятые. – Без клоунов цирк не цирк.

Он выпустил плечо Уильяма, карлик слез с лесенки, силач ее подхватил, и они все втроем пошагали к другому фонарю и на другую улицу. В конце концов, представление было всего одно, а значит, хлопот у них полон рот, чтобы вечер стал именно таким особым, как объявлено в афише.


***

Всю следующую неделю в городок прибывали циркачи, их становилось все больше и больше. Ставились аттракционы, появлялись будки с реквизитом для номеров. Пованивало зверьми, и дети во множестве собирались на краю поля глазеть, как возводится цирковой шатер, но циркачи отгородились от всех расписной стеной и предупредили, что животные могут быть опасны, или же говорили, что не хотят до срока раскрывать сюрприз. Уильям все пытался углядеть клоунов, но их нигде не было видно. Наверное, большинство времени они смотрятся как обычные люди, пока не намалюются гримом и не нацепят свои башмаки с задранными носами, красные носы и смешнючие парики. А пока они не разодеты и не смешат, они просто люди, а не клоуны.

В заветный вечер родители привезли Уильяма с животом, полным праздничного торта и стреляющей в нос газировки, припарковав машину на краю большого поля. Люди отовсюду сходились на представление, и на вагончике кассы уже висела табличка «Все билеты проданы». Уильям наблюдал, как взрослые сжимают желтые входные билеты. Билеты же Уильяма – специальные, бесплатные, выданные ему шпрехшталмейстером, – были синего цвета. У других таких не было. Видимо, шпрехшталмейстер просто не мог себе позволить разбрасываться бесплатными билетами, если цирк в городе всего на один вечер.

Шатер стоял посередине поля. Был он черным с красной окантовкой, а на его небольшом шпиле развевался один-единственный флаг багрового цвета. Позади шатра стояли вагончики циркачей, вольеры для зверья и транспорт, перевозящий все это из города в город. Большинство реквизита смотрелось на удивление старо, как будто бы этот цирк неведомо как перенесся из середины прошлого века в начало следующего, сквозь пространство и время, – звери в нем постарели, но внешне остались без изменений; акробаты превратились в стариков и старух, но бог их миловал сохранить молодые тела. Прутья пустых львиных клеток были заржавлены, а интерьер одного из вагончиков, куда случайно упал взгляд Уильяма, изнутри был обшит красным бархатом и богатым темным деревом. На Уильяма оттуда глянула женщина, которая поспешила закрыть дверь от посторонних глаз. Тем не менее Уильям успел мельком заметить там еще кое-кого: мрачного толстяка, чьи голые телеса отражались в зеркале, и какую-то девушку (точнее, даже девчушку), едва прикрытую, которая омывала его при свете свечей. На мгновение их взгляды встретились (девчушка как раз натирала толстяку жирную спину), но она проворно скрылась из виду, а Уильям остался с незнакомым ему прежде чувством отвращения, как будто он каким-то образом соучаствовал в совершении чего-то гнусного.Вслед за родителями он брел через обширную зону аттракционов. Здесь размещалось несколько тиров, колышки для набрасывания обручей, стояли столики со всевозможными головоломками и азартными играми. Тут и там зазывалы мужскими и женскими голосами сулили чудесные призы – но не было видно никого, кто бы нес набивного слона или плюшевого мишку, которые, пусто поблескивая стеклянными глазами, рядами стояли на верхних полках игровых стендов. Если говорить точнее, то выигравших не было вообще. Те, кто считал себя заправскими стрелками, напропалую промахивались. Дротики отлетали от пробковых кругов, обручи неизменно шлепались мимо колышков. Всюду были разочарованность и порушенные надежды. Уже становилось заметно, что улыбки начинают блекнуть, а на ветру слышался плач расстроенных детишек. Лукаво перемигивались деляги из своих будок, зазывая вновь прибывших, у которых еще была надежда урвать удачу.

Уильям не заметил, как отбился от родителей. Еще с минуту назад они были здесь, рядом, и вот уже весь цирк как будто чуть сдвинулся, бесшумно сместился по огромному кругу, так что Уильям уже стоял не среди игр и каруселей, а на самой окраине цирковых вагончиков. Отсюда он мог видеть огни аттракционов, слышал приглушенные крики ребятни на каруселях, но все они были укрыты от него перевозочной техникой и палатками. Эти выглядели грязнее и поношеннее тех, что вблизи циркового шатра: ткань где неряшливо залатана, где порвана, фанера на вагончиках тронута плесенью и ржавчиной. На земле были лужи отходов, а в воздухе висел стоялый запах дешевой кормежки.

Робко, уже немного пугаясь, Уильям шажок за шажком начал крадучись пробираться обратно к родителям, переступая через канатные растяжки и огибая буксирные балки вагончиков, пока наконец не поравнялся со стоящей особняком желтой палаткой. Снаружи здесь стоял украшенный воздушными шарами красный драндулет на полусдутых колесах и с клаксоном-грушей. Из палатки доносились сипловатые голоса, и тут Уильям понял, что наконец-то отыскал клоунов. Он подобрался ближе и лег на живот, чтобы можно было подглядывать в палатку снизу (ведь иначе, завидев со входа, его, конечно же, отправят, и тогда ничего не разузнать).

Взгляду открылись пошарпанные туалетные столики с ярко освещенными зеркалами в обрамлении лампочек, работающих от невидимого, гудящего где-то генератора. За столиками сидели четверо в костюмах попугайской раскраски: сочно-вишневой, едко-зеленой, цыплячьи-желтой и огненно-оранжевой. На ногах у них были здоровенные ботинки с уморительно раздутыми носами. Все четверо были лысы, но без грима. Вот досада: это были всего лишь люди. Пока еще не клоуны.

На глазах у Уильяма один из тех четверых взял тряпочку и смочил ее жидкостью из черного бутылька. Хмуро оглядев себя в зеркале, он поднес тряпицу к лицу и провел. Там тут же прорезалась белая линия, а также угол большого красного рта. Человек провел еще раз, размашистей, и на лице возникли круглые красные щеки. Наконец он окунулся лицом в салфетку и взялся яростно ею натирать. Когда он отнял ее от лица, та была измазана гримом телесного цвета, а из зеркала смотрел размалеванный клоун. Примерно тем же сейчас занимались и остальные, оттирая грим, под которым скрывались клоунские личины. Только они совершенно не были ни смешны, ни симпатичны. Да, действительно, эти люди смотрелись клоунами. Их толстенные губы лыбились от уха до уха, глаза смотрели из клоунских овалов, на щеках краснели жирные круги, однако прыщавая кожа была недужно сморщена, а белки глаз желты и прокрыты кровяными прожилками. Поражали сероватой белизной их голые руки, напоминающие то ли дешевые колбасы, то ли куски сырого теста. Апатично двигаясь, они что-то бормотали на языке, который Уильям слышал впервые (похоже, они разговаривали скорее сами с собой, чем друг с другом). Язык казался очень старым и каким-то непередаваемо чужим; Уильяму становилось все страшней. Некий голос у него в голове вторил тем словам словно эхом, как будто их вблизи кто-то специально для него переводил.

«Дети, – деревянно скрипел голос. – Мы их ненавидим, этих замарашек. Дурачье – они смеются над тем, чего не понимают. Хохочут над тем, чего должны страшиться. Но уж мы-то знаем. Мы знаем, что скрывает цирк. Знаем, что скрывают все цирки. Гнусные дети. Мы заставляем их смеяться, но когда можем…

Забираем их!».

Тут крайний из них повернулся и вперился в Уильяма взглядом; влажные руки схватили мальчика и из-под свернутой рулоном парусины заволокли в палатку. Двое клоунов, до этого момента невидимых, опустились рядом с ним на корточки, прижимая к полу. Попытка Уильяма криком позвать на помощь была пресечена ладонью одного из клоунов, сдавившей ему губы.

– Тихо, дитя, – прошелестел он все на том же незнакомом языке, который, как ни странно, был Уильяму полностью понятен.

Нарисованный рот клоуна осклабился, но другой, настоящий, оставался чопорно поджат. Остальные клоуны сгрудились вокруг, кто-то со следами старого грима, отчего они казались наполовину людьми, а наполовину какой-то нежитью. Радужная оболочка глаз у всех была непроницаемо черной, а глазницы окружены набрякшей, воспаленно-красной плотью. Один из них, теперь уже с оранжевым париком на голове, поднес лицо почти вплотную к Уильяму и принюхался. Затем он открыл рот, обнажив очень белые, очень тонкие и очень острые зубы. Снизу они загибались вовнутрь как крючки, а меж ними виднелись лиловатые зазоры десен. Наружу выпростался язык – длинный, серо-лиловый и покрытый крохотными шипиками. Он разворачивался как хоботок у мухи или как бумажная свистулька, медленно распрямляясь из глубины клоунского рта. Язык лизнул Уильяма, пробуя на вкус его слезинки (по лицу как будто провели влажным стеблем алоэ). Клоун отступил на шаг, готовя язык, чтобы лизнуть повторно, но тут его ухватил двумя пальцами другой клоун – с синими волосами, выше и крупнее остальных – и сжал так, что его толстые зазубренные ногти пропороли плоть, и из раны закапала желтая жидкость.

– А ну! – призвал клоун.

Остальные сомкнулись ближе, и на языке оранжевого клоуна Уильям заметил жилку или струйку чего-то розоватого; оно с хлюпающим звуком втянулось обратно в рот. Синий клоун поднял палец так, что стало видно, что на нем такое.

Это было что-то вроде розового грима. Уильяма дружно подняли, поднесли к одному из туалетных столиков и пихнули на стул, одновременно воткнув в рот старую салфетку. Уильям ерзал, пытался кричать, но тряпица гасила все звуки, а клоуны цепко пригвождали его к месту. Руки держали его за плечи, за ноги, за макушку и подпирали снизу подбородок, запирая рот как на замок.

Вот клоуны надвинулись на него, выпростав изо ртов свои гнутые языки и обдавая дыханием с застарелым, стойким табачно-спиртовым духом. Он чувствовал, как эти языки шершаво лижут ему лицо, шлифуют своими шипиками веки и щеки, змеисто вползают в уши, губы и ноздри, покрывают лицо липковатой слюной. Уильям плотно зажмурился; кожу начинало жечь как крапивой. И вот, когда терпеть уже не оставалось сил, клоуны прекратили эту экзекуцию. Они стояли и не мигая глядели на него сверху вниз, а на их лицах под нарисованными улыбками проглядывали еще и настоящие. Длинные языки попрятались обратно в щели ртов. Клоуны отступили, открывая Уильяму его отражение.

Из зеркала на него таращился еще один Уильям, совсем другой – бледный и желтоглазый, с застывшей улыбкой и воспаленно-румяными щеками. Синий клоун вкрадчиво потер Уильяму голову и одним движением снял с нее горсть шелковистых мальчишеских вихров. Остальные клоуны присоединились, пуская в ход свои острые ногти, и вскоре на голове у Уильяма не осталось ничего, кроме нескольких случайных прядок. Лицо Уильяма болезненно сморщилось; безудержно хлынули слезы, но клоунская улыбка теперь не покидала его лица, так что даже во время плача казалось, что он смеется; смеется или плачет, плачет как еще никогда по всему тому, что он утратил и что больше уже никогда не назовет своим.

– Я хочу к ма-аме, – слезливо тянул Уильям, – к па-апе хочу!

– Это нье надо, – с деревянной строгостью сказал синий клоун с акцентом тяжелым и иноземным, как у шпрехшталмейстера. Вид у него был как у глубокого старика. – Нье надо семьи. Семья тепер новая.

– Зачем, зачем вы так со мной поступили? – безутешно плача, не унимался Уильям. – Зачем сделали это с моим лицом?

– Сдьелали? – переспросил синий клоун, в голосе которого было неподдельное удивление. – Что сдьелали? Сдьелали ничего. Клёун не учится. Клёун выбирается еще в матьеринской утробы. Клёун не становится – Клёун есть. Клёун не дьелается – Клёун рождается.


***

Представление в тот вечер действительно удалось, в то время как родители Уильяма все искали и искали своего сынишку; приехала полиция, и поиски проходили под взрывы смеха, что петардами рвались под куполом циркового шатра, пока клоуны раскатывали на своем развеселом драндулете и раздаривали шарики детишкам, ненавистным детишкам. А когда они прощались с публикой, та почти вся провожала их улыбками – вся, кроме самых смышленых детей, которые исподволь чуяли, что в клоунах кроется нечто большее, чем яркие костюмы, смешные драндулеты и нелепые ботинки. И что если вам хватает ума, то лучше над ними не смеяться, а держаться от них подальше и никогда, никогда не соваться, не выведывать их дел и секретов, потому что клоуны одиноки и злы, и в своем унизительном, напускном веселье хотят быть не одни, а для этого им нужна компания. Поэтому они всегда ищут, всегда выведывают, всегда приглядывают себе новых клоунов.

Цирк «Калибан» на следующий день уехал, и о его пребывании в городке не осталось и следа. Полиция искала, но Уильяма так и не нашла, а у «Калибана» уже на следующей стоянке (на краю леса, далеко-далеко от этих мест) появился новый клоун. Он был мельче остальных и все смотрел куда-то в ряды смеющейся публики, растерянно ища взглядом своих родителей, которые, надеялся он, его все-таки найдут, но они так и не пришли.

Со временем зубы у него выпали, а вместо них выросли острые белые крючочки, прикрытые лиловатыми пластинками; ногти у него подгнили и превратились в жесткие желтоватые обрубки на концах мягких бледных пальцев. Тем не менее он вырос высоким и сильным, и в конце концов забыл свое имя, а стал просто «Клоуном», и клоуном поистине отменным. Язык у него стал длинным, как у змеи, и он якобы в шутку проводил им по детям, а те, глупые, беспечно смеялись, не понимая, насколько клоуны голодны, как им тоскливо, как они завидуют всему людскому. И вот они колесят по городишкам, высматривая и выискивая тех, кого можно похитить, всегда подмечая очередного ребенка, который бьет в утробе ножкой, и непременно находя его по возвращении.

Потому что клоунами не становятся. Клоунами рождаются.


Автор - Джон Коннолли

Показать полностью

Роберт МакКаммон. Грим (окончание)

A.Norton в CreepyStory

К тому времени, как он заперся в своей квартире, включил приемник и повалился на диван-кровать, вулкан уже взорвался, наполнив жилы кипящей лавой мести. «Месть: вот сладкое слово, – думал Кэлвин. Этот боевой клич Сатаны теперь был клеймом выжжен в его душе.– Как же поступить? – недоумевал он. – Как? Как? Почему я вечно оказываюсь паскудным недомерком?»

Он чуть повернул голову и вгляделся в ящичек с гримом.

Коробка опять была открыта, серебряная скрюченная рука манила.

– Ты приносишь несчастье! – заорал Кэлвин. Но теперь он знал: тут кроется нечто большее. Гораздо большее! Набор был странным, быть может, недобрым, но в нем, в этих баночках, обитало могущество… возможно, и месть тоже. «НЕТ! – сказал он себе.– НЕТ, я не воспользуюсь им. Куда у меня едет крыша, если я думаю, будто грим даст мне желаемое? Каким психом я становлюсь?» Он расширившимися глазами уставился на футляр. Коробка была чем-то странным, жутким – товаром из волшебной лавки Люцифера. Кэлвин сознавал, что в заднем кармане брюк у него – свернутые в трубочку деньги, а рубашка пробита пулями. «От лукавого этот ящик или нет,– подумал он,– но он может дать мне то, чего я хочу».

Сунув руку в коробку, Кэлвин наугад выбрал баночку. На ней стоял номер 13. Шумно принюхавшись к крему, он обнаружил, что тот пахнет грязным кирпичом, скользкими от дождя улицами, фонарями на китовом жире. Он ткнул пальцем в красно-коричневую густую массу и на миг задержал на ней остановившийся взгляд. Запах кружил голову и рождал… да, бешенство.

Кэлвин размазал грим по щекам, втер в тело. В глазах медленно разгоралась маниакальная решимость. Зачерпнув еще грима, он принялся втирать его в лицо, шею, руки. Грим был жгучим, как безумная страсть.

Крышка коробки упала. Щелкнул вставший на место замок.

Кэлвин с улыбкой поднялся и шагнул к буфету. Выдвинув ящик, он достал наточенный мясницкий нож. «Так, – подумал он.– Так, мисс Дийни-Подстилка, вот и пришла пора получить по заслугам, а? Нельзя же допустить, чтоб дамочки вроде тебя шлялись по улицам, вихляя задом и, точно уличные торговки, старались всучить свой сладенький товар всякому, кто назначит цену повыше, а, голубушка? Не-ет, ежели мне дадут хоть словом обмолвиться на этот счет, нет!»

И Кэлвин заспешил прочь из квартиры, к машине – человек, выполняющий чрезвычайно важную, не терпящую отлагательств миссию любовной мести.


***

Кэлвин ждал Дийни в глубокой тени за «Клубом Зум». Дийни вышла в самом начале третьего. Она была одна, и Кэлвин обрадовался, ведь с Максом он не вздорил. Его предала женщина – Женщина. Очень красивая девушка с длинными светлыми волосами, искрящимися голубыми глазами и чувственными пухлыми губками на прелестном овальном личике. Сегодня на ней было зеленое платье с разрезами, выставлявшими напоказ шелковистые бедра. «Одеянье грешницы»,– подумал Кэлвин, наблюдая, как Дийни крадучись переходит через стоянку.

Выступив из темноты, он держал нож за спиной, точно хотел удивить девушку подарком, сверкающим и блестящим.

– Дийни? – улыбаясь, шепнул он.– Дийни, любовь моя?

Она круто обернулась.

– Кто здесь?

Кэлвин стоял между тьмой и красным кружением неона. Глаза мерцали, как кровавые лужицы.

– Твой верный возлюбленный, Дийни,– сказал он.– Твой возлюбленный пришел забрать тебя в Рай.

– Кэлвин? – прошептала она, делая шаг назад.– Что ты здесь делаешь? Почему… у тебя такое лицо?

– Я кое-что принес тебе, любовь моя,– негромко проговорил он.– Поди сюда, я отдам тебе это. Ну же, миленькая, не робей.

– Что с тобой, Кэлвин? Ты пугаешь меня.

– Пугаю? Да что ты, с чего бы? Я же твой голубчик Кэл, пришел поцеловать тебя и пожелать доброй ночи. И потешную такую штучку принес. Красивую, блестящую. Иди посмотри.

Дийни медлила, бросая взгляды на безлюдный бульвар.

– Ну же,– сказал Кэлвин.– Приятней подарка тебе никто не сделает.

По лицу Дийни пробежала смущенная, неуверенная улыбка.

– Что ты принес мне, Кэлвин? А? Еще одно ожерелье? Давай поглядим!

– Я держу его за спиной. Иди сюда, любушка. Иди посмотри.

Дийни нехотя шагнула вперед. Глаза блестели, как у испуганной оленихи. Поравнявшись с Кэлвином, она протянула руку.

– Дай Бог, чтоб вещица была неплохой, Кэл…

Кэлвин крепко схватил девушку за запястье и рванул на себя. Когда голова Дийни запрокинулась, он вспорол ножом подставленное ему беззащитное горло. Девушка покачнулась и начала падать, но ее тело не успело коснуться земли – Кэлвин оттащил ее за «Клуб Зум», чтобы приятно провести время. Кончив, он посмотрел на остывающий труп и пожалел, что не прихватил карандаш и бумагу, оставить записку. Он знал, что в ней было бы: «Придется покумекать, чтоб поймать меня. Стать хитрыми, как лисы. Из глубин Ада – Ваш Кэл-Потрошитель».

Он вытер лезвие о тело Дийни, сел в машину и поехал в Хэнкок-Парк, где бросил орудие убийства в смоляные ямы Ла-Бреа. Потом им овладела тошнотворная слабость, и он без сил опустился на траву, подтянув колени к самой груди. Когда он понял, что весь перед рубашки у него залит кровью, его забила мучительная крупная дрожь. Надергав полные горсти травы, Кэлвин постарался оттереть большую часть крови. Потом улегся на землю (в висках гудело и стучало) и, несмотря на боль, попытался поразмыслить.

«О Боже! – думал он.– Что за набор грима попал ко мне в руки? Кто сделал эту коробку? Кто заколдовал баночки, тюбики и карандаши?» Да, это было волшебство – но волшебство недоброе, обернувшееся зловещим, уродливым, опасным. Кэлвин припомнил: мистер Марко говорил, что этот набор принадлежал актеру по имени Кронстин, игравшему в фильмах ужасов, и что этот Кронстин прославился своим гримом, масками монстров. От внезапной жуткой мысли Кэлвин похолодел: сколько же в этих фильмах было от грима, а сколько – настоящего? Быть может, половина на половину? Когда наносишь грим, сущность чудовища голодной пиявкой впивается в тебя, а потом, насытившись, досыта напитавшись кровью и злом, ослабляет хватку и отваливается? «Там, в офисе мистера Марко,– подумал Кэлвин,– я действительно был отчасти вампиром. А потом, на стоянке у „Клуба Зум“ – Джеком-Потрошителем. В этих баночках,– подумал он,– не просто грим; в этих кремах и пастах живут подлинные чудовища, они ждут, чтобы их разбудили мои желания, страсти, мое… злое начало».

«Я должен избавиться от этой коробки,– решил он.– Я должен вышвырнуть ее, пока она не успела меня уничтожить!» – Он поднялся и побежал через парк к машине.


***

Коридор на его этаже был темным, как полночные грезы оборотня. «Чертовы лампы, что с ними стряслось? – подумал Кэлвин, ощупью пробираясь к своей двери.– Разве они не горели, когда я уходил?»

И тут в конце коридора очень тихо скрипнула половица.

Кэлвин обернулся и вперил взор во мрак, рукой с ключом нашаривая замочную скважину. Он неуверенно подумал, что, кажется, различает какой-то неясный силуэт. С бешено колотящимся сердцем Кэлвин вставил ключ в замок.

И за ничтожную долю секунды до того, как увидел оранжевую вспышку, которую изрыгнуло дуло револьвера сорок пятого калибра, понял: Кроули. Пуля угодила в косяк, в лицо полетели острые, колючие щепки. Кэлвин в ужасе закричал, повернул дверную ручку и ввалился в комнату. Едва дверь захлопнулась, филенку примерно в дюйме от его виска с визгом прошила вторая пуля. Он крутанулся в сторону от двери, пытаясь вжаться в стену.

– Где те пять штук зеленых, Досс?! – крикнул Кроули из коридора.– Они мои. Гони денежки, или ты не жилец, мразь, недоросток паскудный! – Центр двери пробила третья пуля. Она оставила большую, с кулак, дыру. Потом Кроули принялся бить в дверь ногой. Дверь затряслась на дряхлых петлях. Теперь по всему зданию стоял крик и визг, однако дверь угрожала в любой момент загреметь внутрь. Скоро Кроули окажется в комнате, чтобы сдержать обещание и вогнать Кэлвину пару пуль сорок пятого калибра.

Кэлвин уловил едва слышное щелк.

Он резко обернулся. Серебряная скрюченная рука сама собой отстегнулась; коробка с гримом была открыта. Кэлвин дрожал, как лист во время урагана.

Дверь затрещала и заскулила, возражая против ударов плеча Кроули.

Кэлвин смотрел, как она прогибается внутрь почти до точки разлома. Грянул новый выстрел, пуля вдребезги разнесла окно в противоположной стене. Он обернулся и вновь испуганно посмотрел на гримировальный набор. «Он может спасти меня. Вот чего я хочу, вот что может эта штука…»

– Когда я попаду в комнату, Досс, я вышибу тебе мозги! – ревел Кроули.

В следующую минуту Кэлвин очутился в другой половине комнаты. Он схватил баночку под номером 15. Крышка отвинтилась практически сама собой, и ноздрей Кэлвина коснулся исходивший от содержимого баночки мшистый аромат горного леса. Дверь раскололась посередине; указательный палец Кэлвина нырнул в баночку.

– Я убью тебя, Досс! – сказал Кроули и очередным пинком распахнул дверь.

Кэлвин резко обернулся, чтобы встретить нападающего лицом к лицу, но тот в полном ужасе прирос к месту. Кэлвин прыгнул, испустив полный звериной ярости вой; его когти прошлись по лицу Кроули, сдирая кожу, оставляя алые полосы. Противники повалились на пол. Зубы Кэлвина рвали незащищенное горло жертвы. Опустившись на четвереньки, он нагнулся над останками Кроули, зубами и когтями срывая мясо с костей. Потом поднял голову и победно завыл. Тело Кроули под ним корчилось и подергивалось.

Тяжело дыша, Кэлвин отвалился от Кроули. Тот выглядел так, точно его пропустили через мясорубку. Подрагивающие руки и ноги уже начинали коченеть. В здании царил невообразимый шум, с нижних этажей неслись вопли, крики, визг. Кэлвин расслышал быстро приближающуюся полицейскую сирену, но страха не испытал. Он совершенно не боялся.

Поднявшись, он перешагнул лужу крови и заглянул в гримировальный набор Орлона Кронстина. Внутри таились власть, могущество, сила. Сотня личин, сотня масок. С этой штукой его больше никогда не назовут паскудным недомерком. Спрятаться от легавых будет раз плюнуть. Как нечего делать. Стоит только пожелать. Кэлвин взял баночку номер 19. Отвинтив крышечку, понюхал белый, почти прозрачный грим, и понял, что тот пахнет… пустотой. Он размазал его по лицу, по рукам. «Спрячь меня,– думал он.– Спрячь». Сирена умолкла перед самым домом. «Скорее! – скомандовал Кэлвин той непонятной силе, что правила содержимым ящичка.– Сделай так, чтобы я… исчез».

Крышка упала.

Серебряная скрюченная рука стала на место со щелчком, похожим на шепот.


***

Двое сотрудников лос-анджелесского полицейского управления, Ортега и Маллинэкс, отродясь не видели человека, растерзанного так, как был растерзан труп, лежавший на полу этой квартиры. Ортега нагнулся над телом, морщась от тошноты.

– Этот парень давно уж покойник,– сказал он.– Вызови-ка лучше машину из морга.

– А это что? – спросил Маллинэкс, стараясь не наступить в поблескивающую лужу крови, сочившейся из истерзанного трупа. Он отпер стоявшую на столе черную коробку и поднял крышку.– С виду вроде… театральный грим,– негромко сказал он.– Эй, Луис! Эта штука соответствует описанию той, которую прошлой ночью увели из Музея Воспоминаний.

– А? – Ортега подошел взглянуть.– Господи Иисусе, Фил! Она самая! Это вещица Орлона Кронстина, помнишь такого?

– Не-а. Куда провалилась эта хозяйка?

– Думаю, еще блюет,– сказал Ортега. Он подобрал открытую баночку, понюхал содержимое, потом бросил ее обратно в коробку.– Я, наверное, видел все фильмы ужасов, в которых только довелось сниматься Кронстину.– Он тревожно посмотрел на труп и вздрогнул.– Кстати говоря, амиго, этот парень выглядит точь-в-точь как то, что осталось от одной из жертв Кронстина в «Мести волка». Что могло так распотрошить человека, Фил?

– Не знаю. И не пытайся меня напугать.– Маллинэкс повернул голову и уставился на что-то другое, лежавшее на полу за диваном-кроватью с неубранной постелью.– Боже ты мой,– тихо проговорил он,– ты погляди! – Он сделал несколько шагов вперед и остановился, сузив глаза.– Луис, ты ничего не слышал?

– А? Нет. Что это там? Шмутье?

– Ага.– Маллинэкс нагнулся, хмуря брови. Перед ним, еще сохраняя форму человеческого тела, распростерлась рубаха. Штаны. Ботинки – неразвязанные шнурки, носки. Ремень и молния на брюках тоже были застегнуты. Заметив на подоле рубашки пятна крови и что-то вроде прожженных сигаретой дыр, Маллинэкс вытащил ее из брюк и увидел внутри штанов трусы.

– Занятно,– сказал он.– Чертовски занятно…

Глаза у Ортеги были большими, как блюдца.

– Ага. Забавно. Как в той картине с Кронстином… «Возвращение человека-невидимки». Он там оставил одежку в точности так и… э…

– По-моему, нам понадобится помощь,– сказал Маллинэкс и поднялся. Его лицо приобрело мучнисто-серый цвет, и глядел он мимо Ортеги, на пухлую женщину в халате и бигуди, стоявшую в дверях. Она с отвратительным жадным интересом глазела на труп.

– Миссис Джонстон? – поинтересовался Маллинэкс.– Чья, вы говорите, это квартира?

– Кэл… Кэл… Кэлвина Досса,– заикаясь, выдавила миссис Джонстон.– Он никогда не платит вовремя.

– Вы уверены, что на полу – не он?

– Да. Он… некрупный мужчина. Мне примерно до подбородка. Ох, по-моему, мой желудок сейчас взорвется! – Пошатываясь и шаркая тапочками, она покинула комнату.

– Мама родная, что за бардак! Эти пустые шмутки… говорю тебе, прямиком из «Возвращения человека-невидимки».

– Ага. Ладно, наверное, можно уже отправить эту штуку туда, где ей место,– Маллинэкс постукал пальцем по черной коробке с гримом.– Так, говоришь, она принадлежала актеру из фильмов ужасов?

– Точно. Давным-давно. Теперь, небось, вся эта ерунда годится только на помойку.– Ортега слабо улыбнулся.– Дрянь, из которой делают грезы, верно? Пацаном я почти все картины Кронстина посмотрел по два раза. Про человека-невидимку, например. А потом он снялся еще в одной – тоже было нечто! – под названием… погоди-ка… «Человек, который съежился». Вот это был класс!

– Я в фильмах ужасов понимаю слабо,– сказал Маллинэкс. Он провел пальцем по серебряной руке.– У меня от них мурашки. Почему б тебе не побыть тут с нашим приятелем-жмуриком, покуда я свяжусь с моргом? – Он сделал пару шагов вперед и остановился. Что-то было не так, странно. Он прислонился к разбитому косяку и осмотрел свою подметку.– Хм! – сказал он.– На что это я наступил?


Автор - Роберт МакКаммон

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!