Войти
Войти
 

Регистрация

Уже есть аккаунт?
Полная версия Пикабу
pira4  
Пикабушница 2 месяца 1 неделю 4 дня

Шахматист

в

Посвящаю своему сыну


Прости, меня за столь жестокость

За легкомысленность и пошлость

Что проявляю я к тебе,

Когда я часто не в себе.


Собирая сына в школу каждое утро, напоминаю: - «Не забудь пообедать, на продлёнке старайся выполнить домашнюю работу и переходи улицу на светофоре.»
Сын по-взрослому смотрит на меня, хмурится, но утвердительно кивает.
- Мама, я взрослый и умный. Зачем ты мне по сто раз это говоришь?
Ему девять лет, и он действительно вполне самостоятельный парень и к тому же шахматист. Я называю его Гошкой, иногда Гоней. Он страшно сердится и просит в присутствии окружающих называть его Егором.
Семья наша небольшая: я, дочь и сын. И да, ещё собака, намешенная от двух пород – стаффорда и лабрадора. Так уж получилось - купили на птичьем рынке, а пошли за рыбками. Назвали Ларка, полное имя Лара Кроуфорд, в честь расхитительницы гробниц, хотя, как мне казалось, кличка ей больше подходила на тот момент совершенно тютематютиевское.
Щенята, с кем Ларка сидела в одном варьере, резвые были и игривые, одна она сидела в углу, поскуливая и дрожа. Дети по очереди протягивали к ней руки, теребили за уши, гладили.
- Мама, давай лучше щеночка возьмём. Смотри какой он славный.
Меня они разводили на жалость, но как только я представила сколько будет есть эта выросшая псина, гулять с ней минимум два раза в день и вычищать с комнат шерсть, велела детям отойти от собаки.
Гошка захныкал, а дочка от меня отвернулась.
Щенок неожиданно завилял хвостом и устремил на меня взгляд, как бы выражая, что он будет послушным и преданным. Глаза полные тоски и скулёж окончательно разбили моё сердце и на радость детям, я согласилась его купить.

В школе, где учились Гошка и Марта, знали, о нашей неполной семье, что воспитываю их одна и учительница сына отдавала бесплатные талоны на обед больше из жалости, чем формально. Я вспоминаю времена конца 20-го века, когда поесть в доме чаще не было, чем было. Трудное время. Время дефицита, талонов и ваучеров. Время длинных очередей в магазине. Время – супа из пакетика, пока в кастрюле закипала вода, половина сухих ингредиентов съедалась. Вручную приходилось стирать вещи без порошка, натирая хозяйственное мыло на тёрке, где вместо кипячения - ведро на плите, а полоскать приходилось в тазике под краном.Жили в общежитие с огромным коридором на двадцать семей.

Гошка рано увлёкся шахматами, ещё в садике. Воспитательница хвалила сына: единственный кто быстро собирал в группе пазлы, отмечала его логическое мышление и предложила отдать  в кружок интеллектуального развития. Отвела Гошу в ближайший подростковый клуб. Оказалось, что есть шахматный кружок и к тому же бесплатный. Через неделю расстроенный сын объявил, что больше заниматься в клубе не хочет. Позже выяснилось, что такая же новенькая девочка и к тому же ровесница поставила ему мат в три хода. Я нисколько не огорчилась, потому что посчитала, что шахматы к спорту имеют сомнительное отношение и что отдам Гошку позже на лёгкую атлетику, где уже вовсю занималась дочка.
Прошло три дня. Возвращаюсь с сыном домой после садика, как вдруг он потянул меня за рукав к направлению клуба.
- Отведи меня на шахматы. Я должен отыграться. – заявил упрямо Гошка.
И после этого шахматы не бросал. В семь лет выполнил первый разряд, а к девяти годам стал кандидатом в мастера спорта.
Владимир Владимирович, тренер сына, нового спортивного клуба, куда мы перевелись, велел поиграть в турнире, который проводился здесь же, для подготовки к первенству России.
Тренер выглядел неопрятным как во внешности, так и в одежде. На огромных усах застревали остатки пищи, и даже не свежей, а вчерашней, которую он долго не мог очистить после того как кто-то делал ему замечание. В шутку родители определяли, что у него было на меню: если свёкла, значит - борщ, если белый комочек, значит – картофельное пюре или макаронина. В уголках глаз скапливалась бель, и он мог не замечать этого. Волосы выглядели не расчёсанными, грязными и топорщились в разные стороны. Нестрижеными ногтями, дети рассказывали, он шкрябал по шахматной доске, издавая неприятный звук. Пиджак тренера обсыпан сверху был крупной перхотью, напоминающую снежный занос и у штанов ширинку не всегда застёгивал. Но при этом, Владимир Владимирович считался одним из сильных тренеров города. С учеников требовал работоспособности, сам с ними много занимался и уходил последним из клуба.
Турнир проходил во второй половине дня. Сыну приходилось добираться до метро на автобусе, а затем идти к клубу через три светофора.
Стояла холодная зима. Куртка на Гошке была лёгкой из-за отсутствия пуховика, и под низ сын одевал две кофты. Вместо ботинок – мои сапоги на платформе, особо не отличавшиеся от мужских и вязаная не по размеру шапка, постоянно сползавшая на глаза.
Уверенная в том, что в школе он обедает, я выдавала наличными только на проезд.Сама работала за городом и не получалось сопровождать.
Подъезжала к концу турнира, когда многие шахматисты уже сыграли свои партии и разъезжались по домам; Гошка продолжал сидел за доской. Хотелось ужасно есть и спать. На работе я выматывалась и дорога отнимала много сил.
Сын считался шахматистом вдумчивым, за это его прозвали «юный Бронштейн» и все партии длились по четыре часа.Уселась поудобнее на мягкий диван в фойе клуба, прикрыв глаза. Тело, согреваясь от холода, мгновенно стало ощущать тепло. Наступила благостная истома и я заснула. Раздался грохот двери. Из зала вышел тренер. Увидев меня, неспешной походкой, раскачиваясь из стороны в сторону, направился в мою сторону.
- Молодец Егор, с большим перевесом. Должен выиграть. Соперник серьёзный у него, старый мастер Никитин. – передал мне Владимир Владимирович и пошёл наверх, на второй этаж, где располагался его кабинет.
Я стала ждать сына с приподнятым настроением. Меня всегда радовали его победы, особенно если он играл в рейтинговых турнирах. Поражение я переносила болезненно: могла накричать, не вдаваясь в подробности потом ещё в течения дня несколько раз напомнить какой он «слабый шахматист». В то время я не отдавала отчёта сколько боли приносила сыну своими поступками. Видимо, это шло с моего детства, где и тогда я не умела проигрывать ни в чём, а если и случались поражения - злилась.
И вот Гошка мой выходит. Весь в слезах. В руках он держит блокнот с записанной партией, а в другой - изгрызенную ручку. Он пытался не смотреть на меня, а я понимала, что проиграл.
- Тренер сказал, у тебя выиграно. – недовольно выразила я.
- Зевнул. У меня лишняя фигура была – и дав волю эмоциям, сын разревелся.
Я не утешала, считала, что осмыслить поражение должен сам. Всю дорогу шли молча. Я продолжала обижаться, идя быстрым шагом. Гошка догонял, брал меня за руку, и я тут же её отдёргивала. Сын плакал ещё больше.
Дома ужинали макаронами с кетчупом и ложились спать. Из детской комнаты раздавались всхлипы сына и полушёпот дочки, которая пыталась его успокоить.
Следующий день от предыдущего ничем не отличался. Поднимала детей рано. Завтрак был скуднее ужина - два куска батона и чай, где один пакетик размешивался на две кружки. Дети в школу, я - на работу.
Позади четыре дня турнира. У Гошки три поражения и одна ничья. Тренер сокрушался, не стесняясь при нём называл его «плаксой». Сын был подавлен, и не понимал почему каждый раз он проигрывает в выигранных позициях. На пятый день игры из школы утром, когда детей не было, позвонила учительница Гошки и спросила, что происходит с ребёнком, почему он выглядит измотанным и на занятиях ничего не выполняет.
Я поспешила оправдаться.
- Извините, Лилия Валерьевна,  у него турнир проходит, но решили школу не пропускать.
- Так он после продлёнки едет в клуб? – спрашивает учительница. – Домой не заезжает?
- Времени нет.
- А где обедает? – не унималась Лилия Валерьевна.
Меня насторожил вопрос.
- В школе. Вы же нам талоны выдавали на бесплатное питание.
- Я вашему сыну вначале месяца объяснила, что выдаём уже строго по справкам, малообеспеченным, а вы считаетесь как полная семья, не разведённая.
И тут я всё поняла.
С девяти утра до десяти вечера сын ничего не ел.
Положила трубку и в надежде, что возьму у заказчика аванс, уехала на работу. Всю дорогу стоял образ Гошки, борющегося с приступами голода и нестерпимым желанием выиграть партию у любого соперника.
Медленным казалось всё: часы, автобус, метро. Люди будто не спешили в час пик, светофор на перекрёстке не зажигался дольше обычного, эскалатор ехал с низкой скоростью. Бросилась бежать вниз по ступенькам, но ноги почему-то упорно не хотели переставляться. Задыхаясь от гнева и собственного бессилия,  в этот момент я испытывала, пожалуй, жгучую ненависть и презрение к себе, злость на обстоятельства, на тех, кто подводил: мужа, работодателя, учительницу, поздно предупредившую меня и обиду за детей.
Я подходила уже к клубу, как вдали, на углу Конюшенной и Невского проспекта, увидела знакомый силуэт в синей куртке. Это был Гошка. Он стоял, съёжившись от холода, с голой шеей, вытирая рукавом нос и всхлипывая, поправляя шапку, вновь свалившуюся на глаза.
Я подошла и крепко обняла его. Тело сына дрожало.
- Мама, я опять проиграл. У меня две пешки лишние были.
- Ничего, сынуль, у тебя много турниров впереди. – слёзы на морозе стыли - Ты почему не сказал, что не обедаешь в школе?
Замёрзшее лицо Гошки покрытое синими прожилками, выражало муку и страдание.
- У нас и так денег нет. Зачем тебя расстраивать. Я терпел. - И, переведя разговор, добавил, - Владимир Владимирович, сказал, что из меня не получится шахматист. Давай, мама, если я на России стану призёром, обещай мне поменять тренера.
Я согласилась. Ведь сейчас моя поддержка сыну нужна была как никогда.

Через два месяца в Сочи стартовало первенство России среди юношей и девушек. Гошка выступал в категории до десяти лет. Он не проиграл ни одной партии и стал вице-чемпионом страны.

Шахматист Гордость, Шахматы, Характер, Длиннопост
Показать полностью 1
  •  
  • 263
  •  

Чуб

в

Приблизительно до начальных классов в детском доме я ходила с такой вот причёской. Называлась она "под чуб". Стригли всех - и мальчиков, и девочек. Это, поверьте, пи..дец как было стрёмно, но тебя никто не спрашивал и, если ты сопротивлялся, волоком тащили и усаживали на табурет, обматывая тело тугенько простыней, где, не дай бог, ты скАтина такая припадочная - неуравновешенная - геномутированная от алкашей-родителей, тётю парикмахершу, отпинаешь или того хуже - загрызёшь) Лучше не дёргаться во время стрижки, иначе можно было и без "чуприны" остаться, а уши изрежут машинкой. Поэтому часто после таких процедур мы ходили измазанные йодом. Чубастых нас делали с целью профилактики от вшей и какого-то там педикулёза. И даже, если у тебя нет в волосах этих тварей, всё равно - под чуб. Иногда выездной парикмахер, парень лет двадцати пяти, жалел меня. Кудри мои анжелодевиские не сразу состригал. Изгалялся, тренировался, руку набивал... а затем раз и вопреки санитарным правилам «рукой счастья» делал из меня Яшкой-цыганом из "Неуловимых мстителей". Ни как всех, заметьте, а оставлял волосы на затылке. А это всяко не «чубчик кучерявый, а ты не вейся на ветру». Какая-никакая, а причёска!) Но это было редко, как и редкая смена этого душевного парня-парикмахера. В остальные смены всё как и описывала выше: табурет, простынь, грызла зубами, намазанная йодом.

фото взято с интернета

Чуб Ирония жизни, Детский дом, Странная причёска
  •  
  • 472
  •  

Брат и Колька

в



После известия о смерти мамы прошёл месяц.
Мамы бывают разные. Такая, как моя, неоднократно судимая, и мамы обыкновенные. Но ты любишь её любую: по-детски – искренне и доверчиво. Потому что она мама, потому что она для тебя самая лучшая и тебе ещё так мало лет, чтобы оставаться без неё...
От сознания того, что больше никогда не увижу её, становилось грустно и, накопившуюся за день тоску, выплёскивала по вечерам в подушку, которая быстро намокала от слёз. Плакала беззвучно, чтобы никто из одноклассников не видел меня такой жалкой и ранимой.
Однажды на большой перемене ко мне подошла Вера Николаевна, наш библиотекарь, и вручила письмо без марки, с пометкой "бесплатно". Адрес отсутствовал. Дрожащими руками, я вскрыла конверт. Письмо было от брата. Текст короткий, в две строки: «Здравствуй, сестра. Учусь хорошо. Не болею. Мама не приезжает. Привези гостинцы»
Игорь, который был младше меня на три года, не знал о трагедии, потому что находился в другом интернате. Нас разделяли сотни километров.
Родился он в Нижнем Тагиле, в тюрьме, где мама отбывала срок за кражу. После родов её отправили на «химию» (вольное поселение, та же зона, но работа на большем пространстве), а Игоря – в приют.
В обед, следующего дня, я подошла к воспитательнице Валентине Григорьевне. Сбивчиво, с дрожью в голосе, объяснила, что необходимо поехать к брату.
– Завтра согласую с директором, только не переживай – укладывая руку на моё плечо, сказала воспитательница. – Поедешь через выходные.
Валентина Григорьевна, добрая и справедливая, решала наши проблемы в ущерб даже своему личному времени. Оставалась после работы и часто забирала к себе домой угостить чаем.
Нашему классу повезло с воспитательницей.
Гостинцы для брата я решила накопить из тех угощений, что давали на полдник: незаметно выносила печенье и вафли из столовой и прятала в свою прикроватную тумбочку. Воровать никто не воровал, так как меня боялись: в то время я уже заслужила славу драчливой девчонки, и со мной предпочитали не связываться.
Мне казалось, что гостинцев будет мало и к тому же хотелось удивить братишку чем-то особенным. В голове созрел план, но для этого надо было попасть в город.
Высокий забор из металлических решёток, покрытый чёрным лаком, огибал всю территорию интерната. Калитка располагалась напротив окон дежурного воспитателя и убежать незаметно не получилось бы.
Ближе к выходным, подошла к Светке Шнайдер и попросила у неё на один день брюки.
– Давай махнёмся. Я тебе ужин и два полдника. Могу и полы помыть.
Светка охотно согласилась и выдала мне чёрные брюки, которые ей привезла старшая сестра.
И вот уже суббота.
Очутившись по ту сторону забора, я стремглав побежала к направлению центра города. Дорогу знала. Через двадцать минут стояла уже у центральных ворот парка отдыха. Народу было много.
Обойдя огромную очередь у билетных касс, я направилась вглубь парка на детскую площадку, к турникам. В последний раз именно там нашла валяющиеся на земле деньги, двадцать копеек.
Для меня – немалые. Можно было купить три кисельного мороженого, так называлось фруктовое мороженое фиолетового цвета по семь копеек или брикет пломбира, купить одну большую шоколадку или несколько грамм конфет на развес.
Немного пригнув спину и сосредоточив взгляд вниз, стала усиленно расчищать землю носком туфли. Денег не было.
Обошла все скамейки, заглянула в урны... Опять ничего.
Вышла к театральной сцене парка. В этот раз здесь было тихо и безлюдно. Опять окунулась в поиски, пока не услыхала как воздух резанул чей-то окрик:
– Эй, ты что потерял?
От неожиданности я вздрогнула. Оглянулась по сторонам.
В метрах двадцати от меня стоял мальчишка, примерно мой ровесник, лет двенадцати. Волосы его были взъерошены и сбиты в левую сторону. Как будто спал долго на одном боку.
– Тебя как звать, пацан? Меня Коля. Так ты что потерял?
– Я... Игорь. – голос от неуверенности сорвался, врать не умела и лицо мгновенно стало пунцовым, – деньги тут обронил. Покататься на качелях хотел.
Имя я себе придумала быстро, в честь брата. Меня не первый раз принимали за мальчика: волосы, хоть и густые, кучерявые, но всегда короткие, худая и плоская, к тому же в брюках. В интернате всех девочек до шестого класса стригли коротко. Профилактика от вшей, как нам говорили. Меня это устраивало, потому что я ненавидела бантики, которые обязаны были носить те, у кого были длинные волосы.
– У меня есть деньги. Пошли прокачу. – и схватив, меня за рукав, не дожидаясь согласия, Коля потащил к кассам.
По дороге мальчишка рассказал о себе: мама его работает в исполкоме, видятся они редко из-за занятости, отца нет; в классе, в новой школе, куда он недавно перевёлся, с ним никто ни дружит. В выходные мама занята хозяйственными делами, а ему разрешает ходить одному в парк, выдавая наличные.
В подтверждении своих слов, Колька вытащил из кармана брюк бумажные деньги.
– Видал сколько? На все аттракционы хватит! – сообщил он. – Ещё и с тех выходных остались.
Стоя в очереди за билетами, продолжили знакомство.
– А ты в какой школе учишься? Где живёшь?
– В пятнашке. И живу там... на Декабристов.
Пришлось опять врать.
Пятнашка - это школа номер пятнадцать. Она располагалась по соседству с нашим интернатом. Во время учёбы мы старались на эту территорию не заходить. Домашние дети дразнились и часто возникали драки на этой почве. Зато, когда школа прекращала работать, после четырёх часов дня, мы неслись туда на хорошо оснащенную спортивную площадку. Наша – с двумя деревянными кривыми воротами на футбольном поле и ржавым турником – представляла собой жалкое зрелище и чаще пустовала.
– Давай начнём с «цепочки»! – по-приятельски хлопнув меня по плечу, предложил Колька, когда мы с билетами в руках отошли от кассы.
«Ну раз цепочка, значит цепочка» – мысленно согласилась я и побрела за ним.
До этого момента, не доводилось на каруселях кататься.
Колька сел спереди, а я – позади него. Осмотревшись вокруг, вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, хотя карусель еще даже не начала вращаться. Механик, дядька с рыжими усами и запахом папирос, вытирая руки от масла грязной тряпкой, проверил у всех пристяжные ремни и медленно потянул рычаг на пульте управления. Под ногами лязгнуло. Карусель тронулась и начала набирать ход. С каждым поворотом карусель взлетала выше и выше, одновременно вращаясь в разных направлениях со страшной скоростью. Все вопили как оглашённые от восторга, одна я, вцепившись судорожно в поручень, не испытывала большого желания кататься. Верхушки деревьев мне казались одной сплошной стеной и лиц, сидящих уже не могла разглядеть. С каждой минутой становилось плохо. Мутило. Я запрокидывала голову назад, жадно хватая воздух, но это не помогало. Казалось, что вот-вот меня стошнит или того хуже, упаду, разбившись насмерть. Стало безумно страшно. Сквозь визг и крики, различила голос орущего Кольки:
– Остановите, остановитееее...пожалуйста.
Постепенно сбавляя обороты, карусель встала. Коснувшись земли ногой, дрожа всем телом, пошатываясь, я направилась к выходу. Колька подскочил ко мне, схватил за талию, иначе я, чего доброго, не удержалась бы на ногах. Мы дошли до большого дерева, подальше от аттракционов.
– Мне плохо. - пролепетала я и села на траву.
Капельки пота проступили на лбу, меня зазнобило и резко вытошнило прямо под Колькины ноги.
– Сиди. Я мигом.
И Колька с грязными башмаками понёсся к автомату с газировкой. Желающих выпить лимонад было много. Он начал что-то объяснять людям, отчаянно жестикулировать, показывая в мою сторону. Лицо его выражало необыкновенное сострадание, как будто со мной случилось более серьёзное, чем рвота. Толпа расступилась, и Колька подставил стакан в автомат. Обратно он шёл аккуратно, стараясь не расплескать газировку.
– Так испугался за тебя. Кричу усачу, а он не слышит. Думал помрёшь. – сбивчиво говорил Колька. Я выпила полстакана, остальное протянула другу. Залпом оглушив остатки, облизывая кончиком языка губы, Колька помог мне приподняться, и мы направились в тир.
Стреляли одновременно, больше мимо цели и подшучивали над собой. Я промахивалась из-за того, что ещё трясло после карусели, а Колька, наверное, потому, что просто был мазилой.
После тира с Колькой пошли в кафе, где угощал мороженным в жестяных чашечках, политым сладким сиропом и посыпанным сверху шоколадной крошкой. И хотя ещё приходилось испытывать тошноту, я с удовольствием уплетала десерт. Колька, взахлёб рассказывал о своих проделках в школе и громко хохотал даже, как мне казалось, над совершенно несмешными историями.
Выйдя из кафе, спросила: «Который час?»
Колька пожал плечами и произнёс:
– Где-то шесть...
В семь часов в интернате ужин и надо явиться вовремя.
– Я должен идти. Маме обещал не опаздывать. - запинаясь, сказала я, испытывая страшноеотвращения от очередного вранья.
– Давай провожу. Мне всё равно нечего делать. – предложил Коля.
– Да, не, сам добегу.
– А приходи завтра. В кино сходим.
Колька вопрошающе смотрел на меня.
– Приду – буркнула в ответ, и махнув рукой на прощанье, пустилась бежать.
Перед главными воротами интерната, я была за полчаса до ужина. Несмело потянула на себя калитку. Раздался скрежет. Из окна выглянула дежурная, Евдокия Павловна. Евгеша, как называла её вся школа.
– Ты как там оказалась? – сердито спросила она
В ответ я промолчала.
Выходя из двери и направляясь ко мне, перебирая связку огромных ключей, Евгения Павловна продолжала ворчать.
– Я сейчас в журнале отмечу нарушение режима. Нельзя заходить за территорию школы. Ты сегодня третья. Безобразие форменное. Шпана. Наказывать вас надо строго. Книжки не читаете, бродите где попало. Как фамилия? Откуда на тебе брюки?
И это всё она успела выпалить, пройдя какие-то двадцать шагов.
– Извините - тихо произнесла я и юркнула между ней и распахнутой калиткой.
Уже подбегая к дверям школы, держась за ручку двери, я оглянулась. Евдокия Павловна, подперев коленом ворота, с трудом пыталась закрыть ржавый висячий замок, бубня себе что-то под нос. Из-под юбки у неё торчала резинка от чулок, а платок с головы сполз на лицо. Я фыркнула, с трудом сдерживая смех и исчезла за дверью.
После отбоя, когда ребята улеглись и в спальне воцарилась тишина, укутавшись одеялом с головой, я заново перемотала пройденный день: вспомнила Кольку, парк, качели, мороженое. И только засыпая, поняла, что деньги так и не раздобыла для брата и Светке мне ещё два полдника отдавать.

Воскресное утро следующего дня выдалось солнечным для сентября и опять тёплым.
После завтрака Валентина Григорьевна сообщила классу, чтобы оделись чистенько - через час идём в город смотреть индийский фильм. Ребята шумно загалдели от радости. Для нас, интернатских, это событие всегда было значимым.
И вот уже строем, разбившись по парам, идём в кинотеатр. Парни одеты были в одинаковые клетчатые рубашки, в серые пиджаки, а мы, девчата, в хлопковых платьях и шерстяных кофтах с огромными пуговицами.
Вышли на центральную площадь города. Тогда она мне казалась неимоверно огромной. Театр, и дом культуры, здание райкома - всё вмещала эта площадь. Здесь и демонстрации проходили и парады в честь великих праздников.
Кино смотрели в доме культуры, в небольшом двухэтажном доме, с одним залом. ПокаВалентина Григорьевна ходила договариваться о сеансе с администратором дома культуры, мы столпились вокруг Вадика Белкова, считавшегося в школе главным юмористом. Он рассказывал очередной анекдот.
Сквозь ребячий смех вдруг раздался знакомый голос:
– Игорь!
Я замерла от неожиданности.
– Игорь!
Позади повторилось более твёрдо.
Пересилив себя, медленно стала оборачиваться. Передо мной стоял Колька. С выпученными от удивления глазами, с открытым ртом.
– Это ты? В платье?
Я продолжала стоять, не реагируя.
– Те чё нос разбить? – нарушив тишину, прогремел басом Филькин Сашка.
Подскочил к Кольке и замахнулся кулаком.
– Не трожь его! Он мой друг! – придя, наконец, в себя, выкрикнула я и встала между мальчишками.
– Да он домашний. Бить таких надо! - продолжал Сашка, напирая телом вперёд.
– Только попробуй – сквозь зубы процедила я и толкнула Филькина в грудь.
Толчок был на столько сильным, что Сашка завалился в траву на спину. Увидев это, подбежала Валентина Григорьевна.
– Ну как тебе не стыдно, Ира, ты же девочка! Будешь наказана и не поедешь к брату.
– Да пошли вы все...
Развернувшись от воспитательницы, я бросилась бежать.
Бежала до тех пор, пока не устала. Остановилась. И вдруг услышала, как сзади кто-то часто и хрипло дышит. Оглянулась. Бледный и измотанный, передо мной стоял Колька. Мы смотрели друг на друга, не решаясь заговорить. Наконец отдышавшись, Колька начал первый:
– Это ничего что ты девочка, всё равно с тобой дружить буду.
Подошла к нему вплотную.
– Я интернатская.
– Ну и что? - спросил Колька. - Мне всё равно.
– Мне надо идти. - уже спокойно произнесла я, и не глядя на него, двинулась в сторону школы.
Колька, поравнявшись со мной, неуверенно спросил:
– Можно провожу?
Глядя на друга-сострадальца, поняла, что он не отстанет и кивнула.
И теперь моя очередь была рассказывать ему о себе: как попала в интернат, о родителях и о младшем брате. Колька внимательно слушал. Время от времени хмурился, чесал нос и громко вздыхал.
Подойдя к воротам интерната, он окинул взглядом территорию и с грустью промолвил: – «На тюрьму похоже» – И после добавил:
– Буду приходить к тебе в гости.

Прошло три дня.Валентина Григорьевна, после того случая у кинотеатра, старалась со мной общаться сухо. Я свыклась с мыслью, что не придётся ехать к брату, и что завтра сяду писать нерадостное письмо.
А ещё я очень скучала по Кольке.
Во второй половине дня, когда я готовилась идти на тренировку, ко мне подскочил Пашка Платонов, одноклассник, и притворно улыбаясь, выпалил:
– Жених к тебе пришёл.
Обрадовавшись, щёлкнула Пашку по лбу и ринулась вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.
В фойе стоял Колька, одетый в школьную форму. В руках он держал большую матерчатую сумку.– Это тебе моя мама велела передать - гордо заявил он.
Принимая сумку с его рук, почувствовала запах домашних пирожков, такие обычно пекла тётка моя, у которой иногда я гостила на каникулах.
Возле нас толпились зеваки с разных классов. Перешёптывались, хихикали.
– Пошли на улицу, а то так и будут зырить. – предложила я Кольке.
В дверях, при выходе, наткнулись на Валентину Григорьевну.
Воспитательница внимательно посмотрела из-под очков на Кольку и неожиданно улыбнулась.
– Хороший у тебя друг.

Прошла ещё неделя.
Колька продолжал меня навещать. Подружился с ребятами из моего класса и часто мы вместе играли на спортивной площадке.
Расставались мы всегда у калитки, где Колька без стеснения, у всех на глазах, меня обнимал и каждый раз произносил: «До - встречи».
В очередной день его посещения я обратила внимание, что он был чем-то расстроен.
– У тебя всё в порядке?
Колька опустил голову и тихо промолвил.
– В воскресение с мамой уезжаем в другой город. Переводят по работе.
Хотелось завыть, кричать. Я еле сдерживалась. Наконец-то, у меня появился настоящий друг, и вот так быстро я его теряю…
А в субботу вечером Валентина Григорьевна объявила: в сопровождении Марины Нечаевой, ученицы десятого класса, завтра рано утром на электричке я поеду к брату.
В семь утра тихим потряхиванием за плечо, была разбужена ночной няней тётей Дусей. Велено было, одеваться по-быстрому и бесшумно. Впопыхах выгребла с тумбочки, припасённые за несколько недель сладости, сложила всё в сумку, оставленную Колькой и пошла спускаться, где в фойе ждала меня Марина.
На улице чувствовался конец сентября. Особая прохлада чередовалась с мелким моросящим дождём. Было темно и редкие фонари указывали нам дорогу к вокзалу. Я старалась не отставать от Марины, всё время поеживаясь от холода. Куртку ещё рано было одевать, а в кофте - холодно.
На вокзале, ранним утром, было много народу. Марина, взяв крепко меня за руку, повела к платформам. И только, когда уже сели в электричку, я вдруг вспомнила о Кольке. Ведь он даже не сказал во сколько уезжает.
«Без меня всё равно не уедет» – успокоила я себя и закрыла глаза.
Проснулась от резкого толчка в плечо.
– Билет твой.
Кондукторша, женщина пятидесяти лет, в фуфайке и зелёном платке, свесилась надо мной. От неё несло чем-то кислым.
– Одна что ли едешь? Документы есть? - зычно и протяжно на весь вагон спросила она.
– Вот наше разрешение - негромко проговорила Марина, подавая тётке, сложенный лист бумаги.
Сплюнув на палец, кондукторша развернула лист и стала читать.
– Сироты? - тем же командирским голосом спросила женщина.
Я отвернулась к окну, а Маринка тихо произнесла:
– Интернатские.
В вагоне люди стали оборачиваться в нашу сторону.
Бабульки запричитали: бедные, несчастные брошенные дети; женщины начали осуждать «чёртовых родителей», «бессердечных тварей»; а дети с удивлением нас разглядывали, будто мы чем-то отличались от них.
– Ну чего разгалделись? – обратилась к пассажирам кондукторша, повышая тон в три раза. - Смущаете девчат.
Подобревшим голосом, спросила:
– Голодные?
– Нас рано подняли. Завтрак позже. – отрапортовала Марина.
И тут началось.
Пассажиры вскакивали со своих мест и несли нам продукты. Кто яйца варёные, кто завёрнутую в газете колбасу, в стеклянных банках картофельное пюре, к нему отдельно куски солёного сала. Девочка лет шести подошла и протянула пакет с овсяным печеньем. А сама тётя Галя, так звали кондукторшу, принесла два стакана горячего чая. Смущённые, мы благодарили всех за заботу.
Электричка подъехала по расписанию. Тётя Галя пожелала нам успехов и сунула Марине бумажный кулёк с огромными жирными пятнами. В нем лежали четыре плюшки с шоколадной начинкой.
Мы направились к автобусной остановке. Дорогу моя сопровождающая знала. Ей не раз приходилось ездить в Самару по делам. Прильнув к стеклу окошка, я с интересом и восторгом рассматривала из автобуса, город, в котором родилась, но не выросла.
Улица, где находился интернат брата, встретила нас необыкновенной тишиной. Вдоль дороги росли тополя и клёны. Здесь не было высотных домов, лишь редкие двухэтажные, с уютными двориками с крашеными бордюрчиками и клумбами пестрых цветов. Сама школа находилась в конце улицы.
У ворот нас встретила маленького росточка юркая женщина лет тридцати. Она представилась методистом и, поправляя каждый раз падающую чёлку за ухо, спросила, к кому мы приехали.
– Я сестра Игоря Проскурина.
Методист с удивлением на меня посмотрела.
– Не похожа. Чёрненькая. Будто цыганка. Игорёк светлый. От разных отцов что ли?
Я смутилась от её слов. Вмешалась Марина.
– Ира - родная сестра. Мы торопимся - электричка отходит через полтора часа.
Женщина недовольно перекинула взгляд на Марину.
– Дерзкая какая. – и понизив голос, обращаясь опять ко мне, буркнула. – Сестра - значит сестра. Идёмте.
Она проводила нас во двор школы, усадила в беседке и велела ждать. Я волновалась, потому что ни разу не видела Игоря.
Братишка оказался совсем малышом. Цвет волос, как шерсть у нашего интернатского кота Мурзика, белые с отливом соломы, нос крупный, картошкой. Воротничок на рубашке застегнут на последнюю пуговицу и, видимо, это стесняло движения головы, потому что он смотрел только перед собой.
Я встала со скамейки. Игорёк, мелкими семенящими шажками, подошёл ко мне, продолжая смотреть прямо. Чуть приобняла его. Стеснялась рядом присутствующей Марины.
В беседке я разложила гостинцы на скамейку, и братик принялся их уплетать. Крошки сыпались на его новую рубашку и брюки. Ладошками он запихивал остатки еды в рот. Я прыснула от смеха. Он казался таким смешным.
Марина ушла гулять по территории, а брат рассказал, с кем дружит, как учится, что любит рисовать. Я смотрела на Игорька и радовалась тому, что он рядом.
– А почему мама не приезжает? - подняв голову, резко спросил Игорь.
– Мама долго болела и умерла.
Как я и предполагала, известие о смерти мамы не стало для брата сильным потрясением: он был еще несмышленым, его больше занимали вкусные гостинцы.
Когда вернулась Марина, я поняла, что время собираться. Притянув брата к себе, я поцеловала его в макушку, пообещав приехать ещё раз.
– Можно я эту еду заберу себе? – спросил Игорёк.
Он посмотрел на меня так страдальчески и жалобно, что мы с Мариной засмеялись.
На обратном пути вспомнили о пакете, которое дала нам тётя Галя – кондукторша. Марина купила бутылку молока и вместе с шоколадными булочками, пообедали.
В интернат вернулись уставшими. Я сразу пошла разыскивать Валентину Григорьевну, чтобы сообщить о своем прибытии. В узком коридоре, ведущем из школьного комплекса к спальням и игровым, я наткнулась на красавицу нашего класса Ирку Панфёрову.
– Тебя твой друг разыскивал. Колька. Он с мамой уехал на вокзал.
– Когда? - нервно спросила я.
– Минут тридцать назад. Может меньше.
Времени не было на раздумывание, и я побежала. Выскочив из здания, на моё счастье, я заметила, что ворота открыты. По времени должна была приехать машина с хлебом. Вечерняя развозка. Я прошмыгнула за калитку и изо всех сил понеслась к вокзалу, уже во второй раз за день. Бежала без остановок. Перед глазами стоял Колька, и это придавало мне ещё больше сил. Успею, должна успеть! Колька не уедет без меня. Дыхание сбивалось, но я не смела останавливаться.
Наконец выбежала на привокзальную площадь. Расталкивая локтями людей, я попыталась пробраться ближе к платформам.
«Куда лезешь, шпингалетина?», «Как же надоели эти наглые цыгане» – неслось со всех сторон.
Не обращая внимания на оскорбления, я продолжала протискиваться сквозь толпу, в надежде добраться до нужного поезда. И вот стою уже на перроне напротив Колькиного поезда. И понимаю: он не назвал мне номер вагона, сказал только, что уезжают в Казань.
Начала суетиться. Побежала вначале вперёд вдоль вагонов, затем остановилась и вернулась. Видимо, моя растерянность читалась по лицу, потому что проходящий мимо дед спросил.
– Тебе помочь, внучка?
Я отрицательно мотнула головой. Разговоры бы больше времени отняли. Я снова пошла вдоль поезда, вглядываясь пристально в окна вагонов.
Объявили, что поезд отъезжает через пять минут. Я ускорила шаг. В окнах мелькали чужие лица. Кольки не было. У одного из вагонов я остановилась. Молодая проводница тщательно протирала поручни, напевая тихо песенку. Блузка на ней была белоснежная, как наши воротнички у школьной формы, которые мы отбеливали и пришивали каждую субботу сами, пилотка красиво смотрелась на её рыжих волосах.
– Вы Кольку не видели? Он с меня ростом. С мамой едет. Проститься с ним должна. – торопливо обратилась я к ней.
– Детей едет много, - спокойно заговорила девушка. - Мальчик из двенадцатого вагона долго с мамой препирался. Ждал, видимо, кого-то. Может, это и есть твой Колька?
Подмигивая мне, она улыбнулась.
– Беги. Успеешь. От меня ещё три вагона.
Поблагодарив проводницу, я стремительно бросилась вперёд. Внезапно раздался гудок поезда. Из-под колёс зашипело, пронзительный скрежет-свист заставил меня испугаться и отскочить в сторону. Проводницы стали быстро поднимать тамбурные площадки.
Поезд медленно тронулся.
Нет, нет же! Я должна простится с Колькой!
Из последних оставшихся сил, цепляясь руками за вагоны, будто это каким-то способом могло помочь затормозить движение поезда, я продолжала бежать.
«Один вагон, всего один» – успокаивала себя мысленно.
И вот он, двенадцатый.
Мне он показался длиннее, чем другие. Подпрыгивая к окнам и присматриваясь к отъезжающим, я вдруг заметила своего друга. Он сидел грустный и подавленный.
– Колька, Колька. – во весь голос орала я, размахивая руками. – Колька!
Стала бить по вагону кулаками, надеясь, что он услышит. Женщина, сидевшая напротив него, заметила меня, указала пальцем. Колька встрепенулся, как ото сна, и кинулся к окну. Прильнув к стеклу, он улыбался и что-то говорил, объясняя жестами свою радость.
Таким я его и запомнила. Улыбающимся.
Поезд всё быстрее и быстрее стал набирать ход.
Больше не было сил бежать. Остановилась.
Во рту пересохло, хрипы разрывали мою грудь, а голова кружилась так, будто она сейчас оторвётся. От усталости ноги подкосились, и я села прямо на перрон. Поезд уходил. Я смотрела ему вслед и понимала, что он уносит Кольку навсегда из моей жизни.

Показать полностью
  •  
  • 915
  •  

Первая учительница и Жанна

в

Первую мою учительницу звали Нина Сергеевна.
Ей было около сорока лет. Она постоянно носила бордовое платье из кримплена с вшитым белым воротником. Дом, в котором учительница проживала, находился на территории интерната. Он считался служебным жильём для учительского персонала.
Стрижку учительница носила короткую, с прямой чёлкой и с вихрем на затылке. Сын её студент с нами не общался. Мужа Нины Сергеевны часто видели выпившим и, как все озорные дети, дразнили его. Бежали за ним, смеялись, кидая в него горсти земли и выкрикивали обидные слова. Он, не обращая внимания на весь наш ребячий беспредел, с опущенной головой, брёл домой.
Из окна Нины Сергеевны после раздавались крики и шум.
Утром, учительница приходила, после таких ссор, разбитой и с подавленным настроением. На круглом лице читалась растерянность, нижнее веко правого глаза дёргалось, голос звучал тихо.Безумно жаль было её в такие дни.
Мне она нравилась, наверное, потому, что нравилась ей я и что выделяла меня среди других учеников..Видимо, ей просто было легко со мной.
К шести годам я читала, писала, складывала небольшие числа в уме. К тому же, неплохо рисовала. В те времена в школах месяцами изучали алфавит, а умножение проходили только после начальной школы.
Нина Сергеевна часто усаживала меня за последнюю парту, где, как сейчас, помню, лепила из пластилина и яичной скорлупы лебедей, из клейстера и бумаги изготавливала папье-маше, оформляла плакаты к праздникам.
Учительница была весьма ленивой и особо не утруждала себя работой: тех, кто не справлялся со школьной программой, направляла в спецшколу для умственно отсталых – практикуя такое часто.
Ну, а если, не дай бог, у ребёнка присутствовала какая-либо незначительная патология - это только ускоряло процесс отправки в «дурдом», – как называлась спецшкола на нашем языке.
Нина Сергеевна запросто, руководствуясь исключительно личными эмоциями, могла спокойно вынести приговор ребёнку, который ей не нравился.
Одного её желания было мало. Уровень умственного развития, с помощью тестов, определяли врачи-психологи на обязательной медкомиссии.
В нашем классе училась девочка, немного похожая на меня. Звали Жанной. Внешность цыганская, только без кудряшек. У неё, то ли рахит был, то ли с рождения такая фигура: ноги колесом, живот некрасиво выпячивался, нижняя губа отвисала и со рта вылетали пузыри из слюней, да к тому же, из носа постоянно что-то текло, а палец оттуда не вытаскивался...
Нина Сергеевна Жанну считала отсталой и безнадёжно обучаемой.
Когда я сидела на последней парте и «творила», учительница сажала Жанну на первую парту и давала игрушки.
– Лаптева, играй тихо, - произносила учительница, если Жанна заигрывалась и шумела, – либо пойдёшь в угол.
Наши учителя и воспитатели практиковали это наказание. Стоишь в углу, повернувшись спиной к классу и, вроде как, никому не мешаешь.
Жанна почти год не изучала алфавит, и всё это время проиграла на первой парте. Допуска во второй класс у неё не было, в журнале в графе оценок стояли прочерки.
В один из назначенных дней после новогодних праздников следующего года, её повели на комиссию, ту самую, которая определяла нормальный ты, либо «по тебе плачет дурдом».
К удивлению всех ребят, она быстро вернулась, объявив, что остаётся.
Как позже вспоминала сама Жанка, в кабинете сидели две «тётки в белых халатах», которые попросили её  из пластмассовых кубиков построить что-нибудь, а она выстроила  целую композицию города - дворец,  дома, игровые площадки. Затем задавали вопросы на "соображалку," где она отвечала довольно-таки быстро.
Нина Сергеевна осталась недовольна её возвращением.
– Лапоть вернулся.
Все захихикали. Я тоже.
Жанна прошла за свою парту, понуро опустив голову, тяжело дыша и выпуская очередную порцию воздушных пузырей.
Прошло полгода. Жанна продолжала сидеть на первой парте и играть в игрушки. Я -  на последней, рисовала задания учительницы и параллельно изучала таблицу умножения.
Ближе к весне, неожиданно, во время перемены, подходит ко мне Жанна со своим букварём и, тыча пальцем в букву, спрашивает:
– Какая?
Смотрю на неё с недоумением.
– А зачем тебе? – спрашиваю.
– Надоели игрушки. Хочу читать.
Через неделю, с помощью ребят из класса, она легко освоила весь букварь и бегло научилась читать. Математика также далась легко.
Каково же было удивление Нины Сергеевны, когда в ответ на вопрос к классу, руку подняла Жанка.
Заканчивался второй класс и Жанна нагнала всю школьную программу! Она оказалась очень талантливой девочкой и, к тому же, очень трудолюбивой.
К третьему классу ушли все её физические недостатки, в пятом классе, наравне со мной, она занималась лёгкой атлетикой и уже показывала результаты.
Её упорству можно было позавидовать.
В субботний день на тренировках бегали кросс десять километров. Дистанция проходила вдоль берега Волги. Как только тренер уходил из нашего поля зрения, я, с разбега, ныряла в реку, Жанна продолжала бежать дальше. Я «сачковала», она честно отрабатывала свой километраж.
На обратном пути, после половины дистанции, пробегая мимо меня, махала рукой, чтоб выходила из воды. Пристраивалась к ней, обсыхая на ходу, и шаг за шагом вместе добегали до тренера.
Она была великая трудяга. И, к тому же, бесстрашная.
Помнится, мы ещё салагами были, старшеклассники так называли нас, прыгали с ней на лыжах с высокого трамплина и на самодельных санках, сделанных из спинок стула. Неслись вниз по крутому склону вперёд головой. Дух захватывало от скорости. Быстро перебирали ногами, чтобы случайно не вмазаться в забор, который стоял вблизи трассы.
Нас с Жанкой  называли мальчишницами.
С девочками особо не дружили, в куклы не игрались и не любили носить платья. Зато обожали играть в «войнушку». Прибежим на «поле боя», где старшие пацаны, разделившись на русских и немцев, сражались, и просимся в любую команду. Гена Гопчак, главнокомандующий этого сражения, ставил нас медсёстрами. Мальчишки любили быть ранеными. Театрально валились на землю и стонали.
– Сестра, умираю... Санитары, я ранен в живот… в голову... в ногу...
И ты тащишь их, здоровых, взвалив на свою спину, до ближайшего окопа.
На территории интерната располагалось много оврагов, поэтому было где разворачивать военные действия. Только одного с трудом дотащишь до лазарета, как другого нести надо.
Иногда Гена доверял нам и оружие. Самодельные автоматы из толстых веток дерева. Шли и в рукопашную. С мальчишками тяжело драться, но приходилось терпеть, иначе в следующий раз не возьмут в игру.
Впоследствии, Жанна окончила педагогический институт с отличием, стала мастером спорта международного класса, выиграв много престижных марафонов. Самое значимое её достижение – это третье место на Чемпионате в горном марафоне.
Каждый раз, когда выпускной наш класс собирается на юбилей школы-интерната, и все идём навещать свою первую учительницу, то идём без Жанны.
Она так и не может простить Нину Сергеевну за попытку испортить ей жизнь.

Нине Сергеевне шло определение «сама себе на уме».
Как-то, с утра, учительница устроила в классе скандал, обвинив всех в воровстве.
– Кто взял кошелёк? – грозно спросила она. – Глаз её задёргался.
Все молчали.  Никто не поднимал головы.
– Если никто из не признается, накажу.
Опять тишина.
Затем, сменив гнев на спокойный тон, продолжила:
– Тот, кто это сделал должен понимать, что из-за него может пострадать весь класс.
Выручил звонок на перемену.
– Я сейчас выйду, а вы положите кошелёк на мой стол, - повысив повторно голос, произнесла Нина Сергеевна и вышла с кабинета, хлопнув дверью.
После её ухода все стали переглядываться друг на друга, задавать вопросы. Никто не брал.


Я встала и направилась в уборную. В ужасный туалет, без унитазов. На небольшом помосте, выступающем от пола примерно на тридцать сантиметров, находилось пять отверстий, под разный размер.
Зашла, а там Нина Сергеевна штаны снимает, задрав юбку до спины, приготовившись. Ученики в один туалет с учителями ходили, перегородок не было.
Подхожу к последней «дырке» и слышу, как что-то, с шумом, вылетает из панталон учительницы.
Смотрю... а это... кошелёк. Тот самый, из-за которого она орала на весь класс. Лицо учительницы мгновенно стало красного цвета. Быстренько схватив свою пропажу, почему-то, засунула её в лифчик.
– Ты ничего не видела. Поняла? – прохрипела она.
– Да, конечно.
Ты же у меня отличница. Правда? – в голосе Нины Сергеевны скользили нотки шантажа.
– Правда.
Идиотская ситуация… Вроде, пришли в туалет и обе, неожиданно, расхотели.
Вышли из уборной, не глядя друг на друга.
Никому долгое время не рассказывала про этот случай. До - тех пор пока не перевелась в четвёртый класс, где Нину Сергеевну сменили уже другие учителя. В спальне, где жило пятнадцать девочек, я вспомнила эту историю.
Хохотали долго.

Первая учительница и Жанна Детский дом, Подруга, Рассказ, Длиннопост
Показать полностью 1
  •  
  • 189
  •  

О маме...

в

(из дневника)

Её не стало в моей жизни, когда мне было двенадцать лет.
Я привыкла знать, что она есть. Привыкла к её неожиданным визитам, всякий раз - в компании нового мужчины.
Если мне кто-то нравился из её «ухажёров», то называла папой. Отца родного никогда не видела.

В моих воспоминаниях образ мамы свеж: маленькая, худенькая, с длинными каштановыми волосами.
Не помню, что бы я её называла мамой, только в письмах. Почему? - не могу объяснить. Но порой испытывала стыд из-за некоторых неловких моментов, происходящих с ней.
В те времена женщины на улицах не курили, прятались в подъезде, либо за деревьями. Мама моя, напротив, шла, высоко задрав голову, и выдыхала дым на прохожих. Я смущалась, делала вид, что не с ней, отворачивалась и ускоряла шаг.
Она очень любила, тогда в моде были, брюки-клёш в полоску и каблуки.
Наездами мама появлялась в интернате с полными сумками гостинцев. На первом этаже в фойе, раскладывала их на диване и каждому пробегающему мимо неё ребёнку, выдавала сладости. Бывало, к моему приходу уже ничего не оставалось. Тогда ей приходилось отпрашивать меня у воспитателей и идти в ближайший продуктовый магазин, где скупалось с прилавка всё, что я пожелаю. Позднее мама, после всех бакалейно-кулинарных отделов, вела меня в единственный на весь город универмаг и покупала мне там вещи, но старшеклассники после её отъезда у меня их отбирали.
Родила меня мама рано, в восемнадцать лет. В школе она была отличницей, но, как сама вспоминала, золотую медаль не дали из-за плохого поведения. После выпускного вечера она возвращалась одна, идя вдоль шоссе. Машин было мало. Внезапно «Чёрная Волга» затормозила рядом с ней. Дверь резко распахнулась и, не успевшую испугаться маму, затолкали внутрь. Привезли на какую-то дачу. В маленькой комнате с зашторенными плотно окнами, куда её привели, почти сразу же изнасиловали. Наутро ей принесли только воды. Она не видела их лиц, знала, что - двое. К полудню её опять изнасиловали.
Так продолжалось три дня.
Вскоре в комнате появился годовалый малыш. Его украли с целью выкупа. Мама должна была его кормить и выполнять функции няни.
Прошла ещё неделя. Насилие продолжалось. Мама ела только то, что малыш не доедал... Если ребёнок хныкал, её избивали. В один из дней оба мужчины напились и заснули, а дверь забыли закрыть. Собрав последние силы, мама завернула ребёнка в одеяло и вынесла его во двор. Была зима. Оглядевшись по сторонам, поняла, что идти надо в любом направлении и очень быстро, пока не спохватились. Обессиленная, перешагивая через огромные сугробы в одних тапках, она вышла на дорогу, где и подобрала её семья, проезжавшая мимо на своей машине.
Незадолго до маминого исчезновения погиб её отец - мой дедушка Иосиф. Всю войну воевал.Дошёл до Берлина, а мирное время убили. Заступился за незнакомую девушку на свадьбе своего старшего сына и получил смертельное ножевое ранение. Не спасли. Мой дед, рассказывали, был любвеобильным. Бабушка моя Акулина родила ему девятерых детей и троих они усыновили.
Дед не только «бегал» до ближайших соседок, но и пользовался успехом у многих женщин. Бабушка безумно его любила и ревновала одновременно, терпела, как и многие в то время, а когда дедушки не стало, просто «сгорела» за год и умерла.Младшему, дяде Коле, на тот момент было всего семь лет. Маме моей семнадцать. Как рассказывал сам дядька, мама после того случая с изнасилованием изменилась - не в лучшую сторону; пропадала надолго, но зато, когда возвращалась домой, всегда приносила деньги. Часть из них она прятала в ванне, выдвигая в кафельной стене одну плитку - это было тайником и без её разрешения никто не мог туда залезть.
Вскоре она познакомилась с моим отцом. Тот торговал наркотиками.
Через год родилась у них я.
Теснились все в маленькой двухкомнатной квартире вдесятером: бабушкины дети и маленькая я – в то время меня звали Аида.
Спали, где придётся: кто на полу, кто на рванных матрасах, а кто на диване. Менялись по очереди.
Позже, в детском доме, мне изменят имя и отчество.
Утром младшие дети уходили в школу, старшие на работу, а я оставалась одна. Мама уходила на рынок к отцу и могла не возвращаться неделями.
Стены этой квартиры, пропахшие грязным бельём, спёртым воздухом, напоминали огромную клетку, из которой, казалось бы - не выбраться.
Меня редко выводили на улицу, кормили как придётся, хотя мама приносила с рынка достаточно продуктов, но старшие их съедали мгновенно. Соседи по двору знали об этом и возмущались.
Староста дома, тётя Катя, очень полная женщина с добрым лицом, поднималась в нашу квартиру и забирала меня к себе. Когда появлялась мама, она строго ей выговаривала и грозилась отправить меня в детский дом. Та обещала в очередной раз, что исправится, дарила тёте Кате дорогой подарок и опять исчезала.
Настал судный день.
День, когда в квартире настежь открылась дверь и на пороге появились незнакомые люди во главе с тётей Катей. Я сидела в это время под столом в одних трусах, без носок и собирала крошки с полу, размазывая грязными пальцами по полу слюни.
Меня отвезли в детский приёмник. Оттуда, позже, в детский дом.
Воспоминание о детприёмнике, единственное сохранившееся в памяти - огромная полутёмная комната, я сижу на полу и через маленькое оконце с решёткой смотрит на меня мама.
Отец, когда мне шёл второй год, получил высшую меру наказания.  Мама попала в тюрьму. В своих письмах она каялась, извинялась. Обещала после освобождения забрать меня из детского дома.
Позже я поняла, что все заключённые жили во лжи.
Годы шли, не менялось ничего.
Я уже в интернате. Мама в Нижнем Тагиле, отбывает очередной срок.
Самое страшное – это ожидание. Ты всё равно ждёшь маму! Ты продолжаешь верить, что она исправится.
В каникулы многих детей забирали родители. А у меня наступал момент разочарования. Три дня, сидя на подоконнике, откуда видны были главные ворота интерната и  уставившись сквозь стекло, я следила, за тем, кто заходил и к кому приезжали.
Вглядываешься, а это снова не к тебе...
Я злилась и мысленно ненавидела мать. Ненавидела и родственников, которые меня не навещали. В письмах к ним, я просила забрать меня хотя бы на неполные каникулы, что не буду никому в тягость: умею мыть полы, глажу, стираю.
И всё-таки мама приехала.
Обиды быстро исчезли.
Мы уехали с ней в Зубчаниновку, небольшой посёлок от города, где жил её парень. Петя, так его звали, был моложе мамы на десять лет. Разница в возрасте не ощущалась. Петя был крепкий и высокий. Мне он сразу понравился. Стала называть его папой. Ему это льстило.
Эти дни, проведённые вместе с мамой, пролетели быстро. Надо опять возвращаться в интернат.Я ревела, не отпуская руки Пети, а он краснел и не знал, что делать в этой ситуации. Оба пообещали, что заберут меня, как только оформят документы. И я стала ждать...
Прошло три месяца. Мама не писала и не появлялась. Тревога заселилась в мою душу. Даже если она попадала на зону, то давала о себе знать частыми письмами.
А тут тишина.
Учитель географии, Вадим Валерьевич, позже признался: «Я видел, как мучаешься, твои терзания моё сердце разбивали. Мне так твоя мама нравилась! Безумно красивая женщина!»
Летом ко мне приехал мой родной дядя Женя, средний брат мамы. Он никогда меня не навещал до этого, и потому я очень удивилась его приезду.
– А мама где? – спрашиваю.
– Скоро увидишь. - отвечал дядя, отворачивая голову.
– А почему сама не приехала? - навязчиво продолжала я.
– Немного приболела.
Мы сели на рейсовый автобус и поехали. Всю дорогу я расспрашивала дядю о маме, о Пете.
Приехали в город.
Дядя жил в бараке - ветхом одноэтажном здании, построенным пленными немцами после войны. Условия проживания жуткие: длинный коридор с множеством дверей, полы деревянные скрипучие, ярко бордового цвета; на кухне потолок обвисал от сырости, стены покрывал грибок. Туалет находился на улице. Во дворе у каждого жильца был свой сарай, где хранились овощи и всякий хлам.
Жена дяди Жени оказалась некрасивой женщиной, очень толстой и строгой. Глаза у неё были красные, будто кровью налитые. Местные её называли - Нина-лошадь… Из-за того, что водку она могла пить гранёными стаканами в больших количествах и перепить во дворе всех местных алкашей.
Мне она сразу не понравилась.
Сели ужинать. Сковородка с жаренной на сале картошкой стояла посередине стола. Тарелок тётя не выдала и приказала есть так.
– А когда мы к маме поедем? – тихо, вполголоса, спросила я.
Лучше бы не спрашивала. Она зло гаркнула:
– Ешь! Разболталась!
Дядя Женя сидел, опустив голову, и почти не притрагивался к еде. Аппетит и у меня пропал.
Тётка, гремя ложкой, уплела всю сковородку одна. Насытившись, хлопнув себя по выпяченному животу, полезла в холодильник, достала оттуда графин с водкой, поставила три стопки и налила.
– Ну, ты куда ребёнку? - дядя Женя был возмущён.
– Пусть пьёт. Легче перенесёт, что матери не стало.
А дальше как в тумане.
Лица расплывались. Не помню, как вышла во двор. Не помню, куда шла. Беззвучно плакала. Вышла к набережной Волги. Села на песок и просидела так почти до темноты. Подошёл мужчина и внимательно стал разглядывать меня.
– Заблудилась?
– Нет, – отвечаю, – у меня мама умерла, – и в этот раз я громко разрыдалась.
Тётя Надя, сестра мамы, расскажет подробности гибели мамы, когда от дяди Жени меня перевезут к ней.
Убили двоих – её и Петю, в том самом доме, где мы провели дни вместе. Убийца был знакомым мамы. Они вместе занимались преступными делами.
Говорят, это была месть.
Прошло время, боль улеглась. Жалею об одном, что при жизни мамы, какая бы она не была, я мало признавалась ей в любви.

Показать полностью
  •  
  • 130
  •  

Ночной разговор

в

В три часа ночи раздался звонок телефона.
Не вставая, пытаюсь дотянуться до тумбочки. Нащупываю трубку и молча подношу к уху. В такое позднее время, наверное, мог позвонить человек, у которого ко мне ну очень-очень важное дело.
Я не ошиблась.
На том конце провода истерика и вопли.
- Ты обязана мне помочь! Ты мой психолог!
Пребывая ещё в сонном состоянии, я не сразу различила голос Ромы Железникова, парня моей лучшей подруги, вернее, приходящего мужчинку, строго два раза в неделю: по средам и пятницам. Хм., личный я у него психолог. С чего бы...
Устраиваясь поудобнее в кровати, вспомнила нашу последнюю встречу.
Ах, ну да.
Тогда, находясь в гостях у них, после моих каких-то высказываний насчёт личностных отношений между женщиной и мужчиной, он счёл меня за умную. Я убеждала тогда присутствующих в необходимости уметь подстраиваться друг под друга и прощать. Да и разговор по сути, мне казался, поверхностным, ни о чём, обычная застольная болтовня. Помнится, ляпнула тогда, что если моя помощь кому-то понадобится в поддержке, всегда с удовольствием окажу. А теперь вот, Ира, помогай и не скули. Три часа ночи! Ну так, чёрт с ним, выслушаю.
- Что случилось?
Я зажгла лампу, висевшую над головой, укутала ноги одеялом.
- Решил покончить жизнь самоубийством! Подскажи какой способ выбрать?
От неожиданности оторопела. Что за млятство? Какого хрена? Пошёл ты...
Ромка был пьян. Рёв в телефоне заглушало повизгивание, хрипы и противный бабий голос. У него он был высоким и тонким и всегда меня этим раздражал.
В голове промелькнуло только: дебил, идиот, идиот конченый, поругался, наверное, с Ленкой.
Затем по-быстрому, включила логическое мышление: в случае самоубийства, у этого придурка, в телефоне доблестная полиция обнаружит последний звонок ко мне и попробуй докажи, что я вообще ему никто. Какой-то там придуманный им психолог, мать его.
Решила сначала по-дурацки, в шутливой форме предложить ему варианты.
- Давай начнём с выбрасывания из окна.
В трубке услышала покорное мычание. Уже, слава богу, успокоился. Значит есть контакт.
- Рома, - серьёзным тоном уравновешенного человека, спросила я. - Ты на каком этаже живёшь?
Меня эта ситуация стала веселить.
- Я на пятом живу. - так же серьёзно ответил Рома.
- Пятый не вариант. Калекой останешься. Маме за тобой ухаживать всю жизнь придётся. Выбрасываться нужно начиная с девятого. Правда, это не совсем эстетично будет.
- Что ты имеешь в виду? - Ромка напрягся.
- Всё просто. Ты падаешь с приличной высоты. Соответственно, размозжишься об асфальт. Мозги вытекут, глаза найдут в кустах. В новостях покажут, а ты...
Ромка перебил.
- Предлагай другой.
- Броситься под машину. Желательно под самосвал. Опять же кровищи много будет, кишки со следами шин.
Слышно было как Ромка учащённо засопел в трубку.
- Давай другой.
- Можно повеситься. Но это ещё постыднее. Язык выпадет, а главное, висельники в штаны накладывают. Слышала где-то...
- Может снотворное выпить? - предложил Ромка.
- Не, от него туловище разбухает, в обычный гроб не влезешь.
Я не уверена была, что говорю правду. Да и что я могла посреди ночи вразумительное донести до придурка, пытающего меня своими тупыми вопросами. По крайней мере, я должна была что-то ему отвечать, чтобы растянуть время.
Дальше ещё глупее диалог.
- Может кто меня пристрелит?
- Да кто, Ром? Ну ты молодец! Человека подставляешь.
- Так, а что остаётся? - недоумевал он.
И тут я не выдержала и хихикнула в трубку.
Спохватившись, плохо зная Ромку, который в любой момент мог и не только обидеться, я притворным тоном, спросила:
- А что за причина? Может всё не так плохо и решаемо?
На том конце - пауза. Молчит. Наконец, раздалось шмыганье носом.
- У меня... - опять замолчал, я не перебивала, - У меня член... маленький.
Тут я рукой зажала рот и давай безмолвно ржать, чтоб он, не дай бог, не услышал. Маленький член. Боже, зачем мне это знать? Рома, это выстрел в голову!) Смахнув с глаз слёзы, заставила себя быстро успокоиться, иначе длительное молчание могло быть не в мою пользу.
И меня понесло. Пословицами.

Мал золотник, да дорог! Не велик, а грозен. Пошленькое вспомнилось о том, что кто-то там королёк.
Дальше пошли объяснения уже не психологического характера, а сексуального - как развивать потенциал, имея такой размер. Поверьте, не специалист в этой области, но чтобы товарищ не наложил на себя руки, пришлось по ходу беседы додумывать. Ох, непростое это дело - убеждать.
Мы ещё какое-то время с ним поговорили. Он уже начал трезветь и успокаиваться.
- Ладно. Я подумаю.
И бросил резко трубку.
Я не осмелилась перезвонить. Посмотрела на часы. Почти утро.Оставшееся время спала плохо от ужасных снов: вот Рома залезает в петлю, Рома запихивает дуло пистолета себе в рот, Рома на трассе идёт по встречке, просто Ромина рожа и... его маленький член.
Вскочила. Пот по всему телу.
За окном раздавались звуки проезжающего троллейбуса.
Я мгновенно набрала Ромку.
К телефону долго никто не подходил.
Занервничала. Неужели эта скотина оказался таким слабаком.
Наконец, услышала заспанный голос Ромки:
- Чо надо?
Наглый, дерзкий вопрос.
Оторопела, но в душе обрадовалась, что дебил этот жив.
- Всё в порядке, Ром?
- Да! А чего хотела? Месяц не звонила, а тут звонишь.
Положила трубку. Ничего не понимаю. Приснился разговор? Посмотрела запись входящих. Так и есть. Звонок от Ромы в 2.45.. Кааазёл! Ничего не помнит, либо делает вид.Протрезвел и стыдно стало, небось...
Ну, Рома...
P.S: через год Рома женился на бывшей своей коллеге, а про нас с Ленкой не вспоминает)

Показать полностью
  •  
  • 281
  •  

Не праздник

Вчера на Фейсбуке на ткнулась на пост поэта Саши Гутина.


У меня была читательница из Питера. У нее был неоперабельный рак мозга. Она часто комментировала невпопад, писала какую-то непонятную чушь. Но я не злился, старался быть с ней вежливым и тактичным, зная о ее проблеме.Оказывается она умерла. И на ее аккаунте появилось несколько постов ее сына. Парню лет семнадцать наверное."Пробежался по маминой страничке. Она ебнутая"."Дома все разбито. Собрал картины. Пью вино".А потом он написал мне. И знаете, сколько боли в этом пацане? Сколько взрослой любви к маме и детской обиды за то, что она оставила его?Попросил не удалять маму из друзей, сказал, что сам будет читать мои посты, что ему интересно. Но я думаю, что дело даже не в этом. Он сознательно пользуется маминым аккаунтом, потому, что это возможность хотя бы виртуально быть с ней, а может быть побыть в ее неразборчивых мыслях в ее больном мозге. Но для него это лучшее, что осталось. И даже "она ебнутая" это не потому, что она писала, какие-то глупости, а потому, что оставила его.Он повзрослеет. Обида пройдет. Но мама останется с ним.Ответил, что удалять его не буду.Андрей, слышишь, я тебя не буду удалять. И маму твою тоже. Живите вместе у меня в друзьях.




Вчера он её похоронил. Почему-то мне захотелось мальчика поддержать. В Новый Год он с такой трагедией. Я зашла на страничку его мамы, питерской художницы Анны Энгелберг. Он там.


Ирина Проскурина.

Я без мамы осталась в 12 лет. Вот она действительно была хуже ёбнутой. как ты смеешь выражаться, но я ЛЮБИЛА её. Любила просто так, ни за что, просто потому что она МАМА и она - близкий мне человек. В раннем возрасте я попала в детский дом, где меня ненавидели за цвет кожи и родственники, братья и сёстры мамы, из-за этой же причины меня стеснялись и старались избегать будто я не их породы. Казалось, что я изгой раз меня так все не любят, но мама приезжала и я помню её поцелуи и крепкие объятия. Да, так получилось, что при живой матери я оказалась в интернате. Она рано встала на дорогу преступности, сидела неоднократно в тюрьмах и в Самарской области была известной личностью, она, как это говорится, была одним из главарей. Маленькая такая, хрупкая, с большими зелёными глазами, окончившая школу с золотой медалью - была преступником. Я не осуждаю маму, потому что не до конца знаю её истинной причины такой жизни. Мне всегда её не хватало, мне было мало мамы и я тосковала и ревела по ночам, чтобы никто из одноклассников не видел мою слабость. В интернате не принято было реветь, иначе станут дразнить и издеваться. Я любила маму и мне, честно говоря, плевать было чем она занималась. Она моя МАМА.Храни свою маму в памяти и воспоминания о ней самые лучшие. Нам взрослым свойственно ошибаться, но мы вас, детей, любим, вы часть нас самих, вы наше продолжение. Я чувствую как тебе грустно без мамы, потому что ты хоть и взрослый, но тоже слишком рано остался без неё. Прими мои соболезнования и крепись. Ты получил некий шанс доказать окружающим, что ты мужественно справишься с трагедией и станешь тем, кем бы ты хотел!

Анн Энгелберг.

Спасибо за отклик. Знаете, я снова почувствовал себя мудаком. У меня к ней были одни предъявы. Я всегда требовал и не общался. Спасибо за историю, я много понял.



Ирина Проскурина.

Мне всё это знакомо. Моему сыну 20 лет и он не общается со мной полгода. Я всегда старалась быть ему хорошей мамой, я себе во многом отказывала, чтобы ему было лучше, я всегда была рядом с ним, я жила им. У него гордыня. Он даже смс не шлёт, не то чтобы позвонить. Воспитывала детей одна и они были моей гордостью и остаются для меня ЛУЧШИМИ!. Неоднократные чемпионы города и призёры страны. Да и в целом, они оба достойные дети. Но что-то пошло не так. Упрёки с моей стороны, со стороны сына и теперь вот....пауза в отношениях. Я знаю, что он любит меня, но у него нет смелости идти на примирение. Просто не понимаю....зачем ждать "особого случая", чтобы потом сожалеть?


Анн Энгелберг. Простите меня, я сын. Сейчас я просто плачу. Не бросайте меня в фейсбуке.


Теперь я общаюсь с ним в личке. Не брошу. Сколько надо буду поддерживать, ведь он ещё ребёнок.

Вместо того, чтобы радоваться подаркам, готовить салаты, я - сижу в оцепенении и...реву.
Берегите родителей, пока они рядом.

Показать полностью
  •  
  • 78
  •  

Из детства

в

простите за маты



В детстве лет до восьми в пору своей неосознанности, я мечтала стать оратором. Представляла себя говорящей лозунгами с высокой трибуны, как это делал Ильич, вперёд выставив ручонку, нести в массы всяческую ахинею и изрыгать красноречием. Тренировалась на своих одноклассниках, заставляя себя слушать часами, рассаживая их на табуретки. Как они меня в этот момент ненавидели))). Однажды в интернат приехали журналисты написать статью о житие-бытие детей-сирот и чувствуем ли мы со стороны взрослого персонала тепло и ласку. Воспитательница их сразу ко мне направила. Хоть бы предупредила о чём можно говорить, а чего нужно утаивать. Подошли корреспонденты, в рот сунули мне огромный микрофон, ну меня и понесло. О чём думала, то и высказала. Не, про то, что кто-то из старшеклассников лупил - про произвол ни слова. А вот что кашу блять дают неразмешанную с комьями и заебал их жидкий мутный кисель и что заставляют мыть полы руками и что "свободу Деточкину" - тут я их напрягла) Вобщем, вызвали меня на следующее утро к директору и тактично так попросили не проявлять больше любовь к ораторству - "себе же хуже". Я, конечно, же заткнулась, правда ненадолго) Тогда я стала подумывать, что стану ментом. Их все бояться. Потому стала проявлять выебонство перед детьми. Не то чтобы зверствовала, грубо сказано, просто немножечко превышала власть. Пацанов в классе почём зря иногда поколачивала. Не такие уж плохие они и были, но решила, что профилактика не помешает.

В шестом классе я уже вовсю читала французскую классику: Мопассан, Флобер, Бальзак, Золя и как-то резко после прочтения поняла, что мальчиков нельзя бить, в них надо влюбляться. Подошла к одному: "Будешь со мной встречаться?" ССыкун этот ресницами заморгал, вспомнил как я два дня назад ему затрещину влепила, убежал. К другому с этим же вопросом. Странно блять. Побледнел, затрясся и тоже убежал. Я к Вадиму Белкову. Этого редко пиздила. Он жирненький был и сразу плакать начинал. Доброты душевной во мне хватало - слабых старалась меньше беспокоить) Смотрел на меня Вадюшка смотрел, задышал как-то уж слишком неровно и осипшим голосом молвил: "Я уже с Панфёровой встречаюсь". Взбесил меня. По висячему брюшку кулак приложила. Предатель сука. Обошла, короче, всех мальчишек в классе и никто, никто не захотел быть моим парнем. И поняла тогда, что когда тебя бояться - это тоже хреново. Утихомирила свой восточный пыл и принялась рисовать. Художником тоже не стала.

  •  
  • 129
  •  

Поездка в Тунис

в

немного несерьёзности,  вполне реальной истории, рассказанной моей приятельницей.


Светка и её муж Михаил поехали в отпуск к Средиземному морю, в Тунис, отдохнуть от детей, внуков и быта. Светка, хохотушка-веселушка, неказистая на вид с округлыми формами, напоминающую передутый шар, казалась полной противоположностью своему мужу. Тот, напротив, создавал впечатление хмурного и вечно недовольного флегматика, живущего по принципу «сейчас плохо, а будет ещё хуже». Однако, этот семейный союз, несмотря, на, казалось бы, несовместимость, существовал более четверти века.
И вот, они уже на песчаном берегу разложили свои бледные туловища под жгучими лучами африканского солнца, наблюдая как ласковый прибой накатывает морские волны к берегу и шевелит их седые волосы.
Мысли и желания у парочки шли врозь.
Светка думала о том, как она отожрётся на год вперёд за шведским столом, омолодится в массажных салонах, накупит ненужных безделушек и сделает миллион снимков-селфи для подписчиков-пенсионеров в «Одноклассниках».
Мишка визуализировал себя в доступной только випщикам ванне –Клеопатра, усыпанной лепестками роз. Ему блазнилось как окружают его юные красавицы и прикасаются мягонькими нежными ручками к его телу, и как потом девицы совершат с ним расслабляющий эротический массаж, который он когда-то видел в порно-фильмах.
Настал тот момент, когда они вдвоём переступили порог талассо центра.
Первое куда они направились – хамам.
Хамам – тунисская (местная) баня, работающая на пару от расположенных под полами чанов с кипящей водой и предполагающее усиленное потение.
Светка и Миша прошли к мраморной лавке, постелили хлопчатобумажную простынку, любезно предложенную банщицей, и легли. Засаленные поры кожи, годами закупорившиеся во время трудовой городской жизни, долго не открывались.
Мишка, украдкой стал погладывать на стройную фигурку молодой девушки. Не сказать, что прям богиня, но молодые девушки — они все красавицы. Ни жирка лишнего, ни целлюлита. Волосы длинные чёрные, кожа смуглая, родинки как звезды по всему телу рассыпаны. Грудь небольшая, где-то номер второй, животик впалый. «Эх, - вздохнул Мишка - много ли мне старпёру надо? За грудь подержаться, да погладить…»
От напряга своих неуёмных желаний баллистическая ракета Мишки заняла стартовую позицию. Заметив похотливый взгляд мужа, и как он ёрзает, Светка с натянутой улыбкой Гуинплена, толкнула взглядопожирателя локтем в бок.

После того, как поры у обоих супругов, наконец-то, открылись, банщица основательно отскоблила тела мочалкой, напоминающую обычную рукавицу и смыла годичную грязь народным мылом на основе оливкового масла.
После хамама супруги перешли в соседний зал – зал массажа.
В большом округлом помещении находилось несколько специальных столов, отделенных друг от друга ширмой одной фактурности и цвета. Светка и Мишка расположились на диванчике и стали ждать, когда их позовут на очередную процедуру. Первым к ним вышел здоровенный полуобнажённый араб с рельефным торсом и могучими мускулами.
Светка неприлично на него среагировала - с вожделением заохала. Поправляя одновременно грудь, выпрыгнувшую из лифчика и волосы и, не обращая внимание на недовольного мужа, направилась к массажисту, виляя бёдрами.
Мишка, не остывший от злости на жену, схватил со столика журнал с изображениями голых девиц и с мыслями, что скоро за ним придёт красавица-массажистка, погрузился в него.
Не успел ревнивец пролистать и двух страниц, как раздались женские сладостные стоны.
Прислушался. Это была его жена Светка. Ну точно она. Узнал сразу. Так она интонирует, когда они занимаются сексом. Стоны стали доносится отчётливее и громче. А затем они превратились в протяжные, похожие больше на звуки безумной плотской любви. С ним она так никогда не стонала. Он даже, не желая этого, представил, как чёрный массажист лапает руками его супругу, как, не дай бог, всовывает свой… похолодел весь и сжал кулаки.

«Изменяет блядь такая. Под боком родного мужа изменяет.»


Гнев и разочарование сменялись на желание убить или задушить, без разницы как, так как стоны жены не унимались и теперь их слышал весь салон.
В порыве ярости, не сдерживаясь больше, Мишка вскочил с дивана и с разбега снёс ногой ширму. Перед ним встала не особо приглядная картина: лежащая на животе Светка, ахающая во весь голос, а сверху водрузившийся на её большой попе - араб, мокрый от пота. Он мял мясистыми кулачищами свисающие бока его жены, прикладывая при этом невероятные усилия, чтобы эти плотные части тела как-то размять.
Немного успокоившись и извинившись перед массажистом, Мишка вернулся обратно на диван. Через некоторое время и за ним пришли. Но только, не как он грезил –девушка с утончённой фигурой и лицом ангела, а тоже араб, только без мышц и маленького роста.


Вечером этого же дня, Светка захотела прогуляться вдоль берега пляжа и стала уговаривать мужа составить ей компанию. Мишка по натуре своей был очень ленивым и, сославшись на плохое самочувствие, отправил жену одну, разрешив ей прихватить одинокую соседку из номера напротив. К тому же, как любителю хорошо выпить, бар на его этаже манил своим разнообразием.
Прошёл час, Мишка решил всё-таки проверить жену, зная её склонность к приключениям и, тем более, что случай с арабом до сих пор не выходил из головы.
Спустился на первый этаж, ведущий сразу к пляжу - увидел соседку по номеру в лёгком платьице-сафари – пуговки спереди и поясок. Темные вьющиеся волосы девушки, слегка колыхаемые ветром, ниспадали на плечи и спину. Она стояла одна с бокалом красного вина, облокотившись о соломенный зонтик и вглядывалась загадочно куда-то в даль. Как звать её он не знал, но привычное быдлянское «ей» – сработало. Девушка повернулась и улыбнулась.

- Ваша жена катается на верблюде. Скоро вернётся. – бархатистым голосом прощебетала она и проходя мимо Миши с жеманным видом, провела пальчиком по его руке от плеча до запястья.


«Эта девушка такая сладкая, как будто сахарная, и внутри у неё словно мёд, словно патока…» - почти в рифму подумал Мишка, с удовольствием задерживая свой взгляд на её тощей заднице.Обуреваемый дурными мыслями, он начал представлять безудержную страсть и неистовый секс с соседкой. Как руками скользит между бедер, как расстегивает на платье пуговицы и стягивает трусики.
Разгорячённое и возбуждённое тело Мишки через пару минут содрогнулось от спазм, голову сдавило словно тисками, а член, пульсируя, мощными толчками начал выбрасывать семя прямо в собственные трусы. Пришлось бежать в гостиницу и менять шорты, а затем опять спускаться вниз.
Вскоре на горизонте он разглядел клуб песчаной пыли, взвившейся высоко над берегом моря - это возвращался верблюд, которого под узды вёл старый караванщик с его ненаглядной женой.
Под Светкином весом, к которому еще с утра добавилась запиханная в желудок жрачка со шведского стола, бедный верблюд, измученный бременем возить на себе таких вот толстух – еле волочился. Бока его, лишённые шерсти, светились рваными прорехами. Он казался грязным и неухоженным и от него сильно разило.
Светка издалека начала орать мужу, чтоб тот готовил деньги за спуск с животного.

- Я не взял деньги. – Мишка развёл руками.


По Светкиному лицу нельзя было сказать, что жизнь прекрасна.

- Миша, ты идиот? Он не спустит меня с верблюда пока мы не заплатим. Беги за деньгами. У меня вся промежность опухла.


Муж успокоил Светку:

- Зато твоя мечта сбылась. Массаж и верблюд.


И хитро улыбаясь в усы, махнул рукой караванщику, чтоб тот вёз жену по второму кругу.И Светка поехала на национальном символе смотреть заново просторы бескрайних песков.

Прошло полчаса, а может и больше. Светка чувствовала себя на хрипящем верблюде бедуином арабского мира, когда заходила на третий круг. Измученная, она люто ненавидела своего мужа, и в уме составляла заявление о разводе.
После того как Мишка расплатился с арабом за свою жену, он с его помощью спустил обессиленную Светку с верблюда и, придерживая её за талию, направился к гостинице.
Светка долго ещё ходила покачиваясь, амплитудой вперёд-назад, ругая мужа, ибо, как показал опыт, даже пятнадцатиминутное качание между горбами этого животного в жару по пескам способно лишить чувства юмора самого заядлого весельчака.
И, чтобы помириться с женой, Миша устроил любимой романтический ужин при свечах и с шампанским. А после, как в бурной молодости – незабываемую ночь, где трахал не по-рабочекрестьянски, а с орально-мануально-вагинальная рапсодией, длившейся до шести утра.
Светка потом вспоминала эту поездку с иронией, и то, как в один день её поимели массажист, верблюд и любимый муж.

Показать полностью
  •  
  • 72
  •  

Бородавка - 2

в

Сижу в комнате у подруги Ленки на диване, смотрим с ней фильм и обсуждаем актёров: у этого рожа страшная, уши портят, визуально и в штанах "ничо" - не наш вкус; у другого актёра - ноги короткие и категорически на наш взгляд не подходит героине; сама героиня слишком стара, чтобы играть роль любовницы, и не понятно - за какие заслуги получила эту роль.
Во-общем, «красавицы мы, куда бы деться», "истинные знатоки мужской психологии", «эксперты диванные». Обсудили всех, кроме самого сюжета. А фильм вроде как известный. По-стариковски, ворчливо обсудили. Ещё и с семечками. Грызём их перед телевизором, вытянув ноги в шерстяных носочках.  Ноги на табуретках. Ленка живот у себя выпяченный поглаживает. Бабки бабками. А вроде ещё как недавно в ночные кабаки бегали и с мужиками знакомились. И даже не только знакомились.

Подруга жила через две улицы от моего дома. В семейном общежитие.
Сидим расслабленно, уютненько нам, хорошо и привычно.
Вдруг влетает без стука Бородавка, она на девятом этаже жила. В руке по обыкновению, полторашка пива, в другой – хвост сушёной рыбы. На губах не убранная чешуя. Верхнюю часть рыбы, видимо, в лифте грызла. Не дотерпела.

- Бабы, ну чё тоскуем? – с порога выкрикнула она, расплываясь в дурацкой улыбке – Бухать давай. Завтра суббота.

Да у неё что суббота, что понедельник – без разницы и без повода.

Ленка скривилась в мою сторону, выражая досаду прерванного спокойного вечера и пододвинула Бородавке табуретку из-под своих ног, чтобы та присела на зад, а не бегала суматошно по комнате. Чего доброго, разобьёт китайский чайный сервиз, за которым подруге пришлось бегать год по городу. Сервиз стоял на полке как раз напротив лица Бородавки. Если бы и не упал, всё равно мог запросто разбиться от её повышенных децибелов. Разговаривала Бородавка громко, да настолько громко, что слышно было соседям дальних комнат.
Ленка приняла с рук Бородавки бутыль пива, достала три бокала и усадила её за стол.
Разговор пошёл в ином русле. Говорила теперь только Ларсен. О том, что на работе опять недопонимание её творческой личности; у машины пора колёса менять, а денег нет; соседи все твари и грязнули, и как же ей бедолаге тяжело с этим смириться, что готова всех переубивать; что скоро придёт Валерьяныч, муж её, и принесёт ещё пива.
Переглянулись с Ленком. Вечер уже не казался томным.
Через час полного бреда из-за незакрывающегося ни на секунду рта Бородавки, явился Валерьяныч.
С порога она резко набросилась на мужа.

- Где бродишь, скатина? Пиво уже выпили. Девки ждут.

Дальше ненормативная лексика в пять этажей. Перечисления: какой он мудак, куда бы она его послала да "при девках неудобно" и что бы ему воткнула по «самое не хочу» и чтоб шёл на кухню "вены топором рубить". Мда уж. Её ум способен затмить лишь свет торшера.


Ну, во-первых, девки не ждали, во-вторых, она одна выпила, а наши бокалы стояли недопитые.
Я молча придвинула стул подкаблучнику Валерьянычу и подсела к нему рядышком.
Стали разговаривать с ним о футболе, вспоминали минувшую игру Зенита и обсудили шансы на чемпионство.
Выражая недовольство Бородавка беспардонно перебила нас.

- Кому интересен ваш спорт? Позже поговорите.

Валерьяныч провёл рукой несколько раз по лысине, так он делал, когда нервничал и вышел в коридор покурить. На какое-то время о нём забыли. Бородавка так захлёбывалась собственной речью, что не до мужа было.
Вспомнили только тогда, когда в дверь постучала соседка Римма.

- Там кажись Валерку бьют в фойе. – испуганно произнесла она и быстро исчезла.

Ларсен мгновенно вскочила, опрокинув табуретку. Лицо выражало высшую степень ярости, глаза налились кровью. Двумя прыжками она оказалась у двери, дёрнула на себя ручку и чашки с полки от сервиза всё- таки полетели вниз и разбились. Сокрушаться нам с Ленкой было некогда, и мы ринулись вслед за Бородавкой.
Когда все трое оказались в фойе, пред нами встала неприятная картина. Валерьяныч лежал спиной на бетонном полу, а сверху на нём сидели сразу несколько молодых парней. Один из них вцепившись в шею душил пятернёй, остальные дубасили. Голова Валерьяныча от удушья выглядела фиолетово-синей и сам он казался безжизненным.
Оглушительный рёв Бородавки, напоминающий ор Тарзана, смешанным с визгом свиньи, заставил парней на какое-то мгновение застыть. Честно говоря, меня саму чуть не парализовало. Настолько жутко показалось.
А дальше началось то, что характеризовало Ларсена как бабу-мужика, это - мощь богатырская и бесстрашие.
Ринувшись на обидчиков мужа, двумя руками Бородавка хватала каждого и отбрасывала как щенят в сторону. А того, кто душил, она фирменным своим приёмов подняла за кадык и неоднократно ударила об стенку.
Из комнаты отдыха на шум выскочили две девчонки лет шестнадцати, из той же тусы, что и парни. Бросились на Бородавку. Зря, конечно.
Бородавка схватила обеих за волосы и ударила лбами друг об друга. Обе застонали и повалились на пол, корчась от боли. Мы с Ленкой ошеломлённые стояли как вкопанные. Наша помощь не требовалась, Ларсен справлялась сама.
В углу фойе стояла швабра и неугомонная Бородавка, взяв её в руки, как Джеки Чан с боевым шестом, опять пошла в наступление. Ларсена было не остановить. За мужа! За родимого! Хоть и мудака…
Швабра опускалась на головы, на спины парней. Одному она заехала по лицу, а когда парень согнулся, пнула со страшной силы по рёбрам. Мне показалось, что я услышала хруст костей.


И только когда парни расползлись по углам, а кому-то посчастливилось заскочить обратно в комнату отдыха и запереться изнутри, Ларсен, не выпуская сломанную швабру из рук, остановилась. Взглядом не насытившегося хищника и тяжело дыша, красная и потная, огляделась по сторонам и вдруг заметила неподвижно лежачего на полу мужа. В этот момент её лицо преобразилось состраданием.

- Валерик, ты жив? – склонившись над телом мужа жалобно произнесла Бородавка. – Сейчас, милый, подниму.

И стала поднимать Валерьяныча.
Всё- таки он мужик и даже при своей феноменальной физической силы Ларсену не удалось его поднять и сев на колени, положила мужа на себя.

- Что стоите? Быстро "Скорую". – обратилась уже к нам срываясь опять в голосе.


.Ленка стала набирать милицию, а я врача.
Позже выяснилось, что Валерьяныч, когда вышел покурить, сделал замечание пьяной молодёжи, чтобы те не шумели в комнате отдыха и таким образом нарвался на неприятности.
Скорая помощь приехала быстро. Санитары положили Валерьяныча на носилки и понесли.
Бородавка шла следом и плакала.
Всё- таки что-то женское было в ней…

Показать полностью
  •  
  • 82
  •