Войти
Войти
 

Регистрация

Уже есть аккаунт?
Полная версия Пикабу
Fastgunder  
Пикабушник 5 месяцев 3 недели 3 дня

Когда ушёл...

Вряд ли я смогу объяснить кому-то, то что никак не получается объяснить самому себе. Почему, увы, как всегда, все происходит, ровно наоборот, от того как надо...( почему-то сразу же, в голове эхом выстреливает: надо кому...кому...кому..?) Неужели все от того, что, тупо, не хватает ума, смелости, воли признаться самому себе в том, что все обиды, амбиции, гордость, гордыня, самоуважение...(они, конечно важны и, в конце концов, сколько можно наступать на горло своей песни!...), но...это все меркнет от невозможности объяснить своему младшему девятилетнему сыну, почему папа ушёл из дома...и самое сложное, как доказать своему старшему девятнадцатилетнему, что папа не идиот, не придурок, не дурачок...что, просто иногда так выходит...что сил, логики, скорости, чувств, что их просто не хватает для того чтобы все были счастливы. Ведь, счастье это когда тебя понимают, да?...И вся эта попытка облечь в, якобы, художественную форму, банальное желание быть услышанным, понятым и принятым... принятым Ей не таким какой Он есть (о, этот ужасный ужас измученной жертвы эгоизма своего партнера), а таким каким Он будет...но только чуть медленней, чем Ей хотелось, но намного быстрей, чем Ему моглось...Потому что темп качественных изменений Его личности, не совпадает со степенью и глобальностью, возложенных на Неё, Ей же самой, задач. Задач, условий и безусловности своего счастья. Своего и своих детей. А если Он не поспевает вскочить на подножку дилижанса, сорвавшегося в направлении Её счастья... то это Его проблема. Ведь Она устала тормозить кучера и делать вид, что Ей всё равно, успеет Он или нет...


Я сижу один в маленькой съемной плохой квартире, уйдя из своего большого красивого дома с одним рюкзаком...Мне сложно объяснить себе, ей, всем почему я это сделал...но ещё сложней мне представить, что будет, если я, все таки, успев вскочить и скинув, к чертовой матери, чертого кучера, сам схватив поводья, начну хлестать и погонять лошадей ( ну, не смогу я по-другому, - не скидывая кучера, ведь это мои кони...) начну самозабвенно гнать в сторону ее счастья, но примчусь в сторону моей пропасти...а значит нашей общей пропасти...Потому что я не знаю, не понимаю, не могу понять, куда ехать, зачем ехать, от чего ехать...но позволить управлять кому-то ещё я не могу...ведь это мои кони...мои...привередливые...

  •  
  • -4
  •  

Стихи про лето...

Я увидел в окно стоит грузовик.

За рулем отдыхает уставший мужик,

А в тени колеса от жары задремал

Белый котёнок.

Он первую мышь сегодня поймал.

Но мышь умерла на сытое брюхо,

Последний обед составила муха.

Уставший мужик взглянул на часы,

Где-то в верху колыхнулись весы,

Котёнок не слышал выхлопа газа,

Он умер легко, а главное сразу

На смену жары приходит гроза.

На мокром асфальте сдают тормоза,

Уставший мужик теперь отдохнёт,

Счастливой улыбки никто не поймёт.

Минуту пред тем, замерев в ожиданье

Весам не давалось последнье касанье.

Весы приравняли грехи, беды, муки...

Но сильно прогнулись под тяжестью мухи...

  •  
  • -7
  •  

Христазасранцы. Окончание...

в

Под высокими сводами полуразрушенного купола, эхом разносились хлопки крыльев потревоженных птиц. Более смелые или ленивые голуби, сидя на выступах стен и карнизах проемов, внимательно следили за неожиданными гостями, вторгшихся в их спокойный мир. Воздух пах пылью и птичьим помётом. Мутные лучи вечернего солнца, проникающего сюда сквозь глазницы верхних разбитых витражей, ложась на стены, проявляли узоры отвалившейся штукатурки, с редкими кусками чудом сохранившейся росписи. То тут, то там, на случайного зрителя смиренно смотрел половиной лица какой-то святой, заставлял трепетать едва проступающий перст, торчащий из кирпичной кладки или грустила потрескавшаяся Богоматерь, оставшаяся без своего младенца. Большой круглый зал средней части, где когда-то был престол и алтарь, переходил в прямоугольное помещение притвора и соединялся с колокольней. Всюду царствовала разруха. Вдоль стен кренились скелеты деревянных стеллажей, когда-то на себе несущие нужные и полезные вещи, повсюду витал дух заброшенности и никчемности. Пол был засыпан каким-то мусором, остатками мебели, гнилыми ящиками, в перемешку с полуистлевшим, рассыпанным по-всюду архивом, когда-то собранным, а потом вдруг забытым. На месте алтаря ржавела большая железная печка-буржуйка, с уходящей в заколоченное окно трубой и раскрытой пастью поддувала.


Ребята сначала вместе молча ходили по большому залу, пиная ногами, всюду разбросанные старые канцелярские книги, и озирались на стены и потолок, потом, увидя нишу в дальней стене, с уходящей, видимо, на колокольню и на второй этаж лестницей, решили разделиться.

- Жень, давай ты на второй этаж по этой лестнице поднимешься , а я с другой стороны, где мы залезали, - предложил Валерка, - Я там книжку одну заприметил, хочу найти и посмотреть.

- А че сразу не поднял и на фига она тебе?

- Да, я сначала не думал что она может быть старая, а ща понял, что может. А у меня отец старинные книги собирает. Вдруг что-то ценное.

- Ладно, давай! Встречаемся там... - Женька махнул на второй этаж средней части церкви, называемой трапезной.


Каменные ступени узкой темной лестницы круто уходили вверх. Поднявшись по ним до второго этажа, Женька оказался на небольшой площадке, с одной стороны выходом на ещё более крутую и узкую лестницу колокольни, с другой в большое вытянутое получердачное помещение с двускатным сводом потолка, пока ещё целого, но с редкими вкраплениями пятен неба. Здесь было тепло, темно, грязно и немного жутко. Медленно и осторожно ступая по хрупкому, усыпанному толстым слоем птичьего помёта, полу, Женька почувствовал, как у него заурчало в животе, а раздавшийся вслед за ним характерный звук, эхом отразился от крыши и стен, и спугнул дремавшего голубя. Женька еле успел добежать до стены, встать за бревно подпорки и резко стащить штаны, как из него с шумом и треском пошёл не принятый организмом набор из керосиновой яичницы с зеленой клубникой и парным молоком.

- Валееер! - проблеял Женька, сидя на корточках. - Слыш, Валер, ты где?


Из темноты послышались приближающиеся шаги и испуганный голос Валерки:

- Жендос, ты здесь? Фу! Это чем так воняет?

- Валер, я тут. Я обосрался. Почти. Ты не мог бы мне бумажки найти. Пожалуйста.

- Вот, блин! Я ща сам обосрусь! Нифига у меня живот прихватило...на тебя видать глядя...


Валерка заметался в темноте в поисках подходящего места и не доходя до Женьки несколько метров, пристроился к той же стене, проявляясь из, начинающих привыкать к темноте Женькиных глаз, светлым пятном своей задницы. Женька заржал, выдавая очередь второй волны, заглушаемую Валеркиным извержением и подхваченным его гоготом.

- Ни фига себе калинка-малинка! - под нескончаемый поток, покатывался Валерка. - Я, кажись, все кеды свои забрызгал...

- Ой, Валер, хорош смешить, а то я никогда не смогу остановиться. Будешь знать, как бабушку не слушать и жрать неспелую ягоду...так, ты, это...книгу-то нашёл? Она бы сейчас нам очень пригодилась.

- Да, вот она...я с ней в обнимку тут сижу...В.Г. Белинский, «Избранные философские сочинения» издание сорок первого года...

Из полумрака послышался хруст отрываемых страниц, голос Валерки «держи», звук летящей книги и приземления недалёко от Женьки...

- Постарайся там очень много страниц не вырывать...и лучше из предисловия. Папке хочу привезти...ему Белинский нравится...


Наконец продриставшись под сенью храма и утеревшись словами классика, наши герои решили взобраться на колокольню, дабы окинуть взором сей суетный мир. Из-за полного разрушения одного из лестничных пролетов, ведущих на верх, суетный мир остался неокинутым. Спустившись опять вниз и убедившись в отсутствии каких-либо интересностей, ребятам стало скучно.

- Жень, давай искать выход где-нибудь здесь, внизу. Мне там, - ткнув вверх, сказал Валерка, - совсем не хочется опять скакать, как обезьяна.

- Давай найдём какую-то железку и попробуем отодрать вон те доски. - показал Женька на заколоченный проем.


Они разошлись по сторонам и вскоре их поиски увенчались подходящей по размеру трубой. Применяя закон Архимеда, они смогли отогнуть несколько загнутых гвоздей и оторвать две широких доски, тем самым образовав лаз, достаточный для того, чтобы через него можно было пролезть.

Оказавшись на свободе, пацаны решили разведать окрестности на предмет чего-нибудь интересного. Они медленно прошлись вокруг церкви, рассматривая старинную и необычайно качественную кладку её стен, обращая внимание друг друга на необычных деталях, причудливых элементах и узорах. Далее они занялись исследованием прилегающей к церкви территории, заросшей травой и кустами, и нашли кое-что интересное. Это были три больших чёрного гранита плиты, укутанных травой, на которых еще можно было разглядеть надписи на дореволюционном алфавите и цифры дат. Знакомые буквы чередовались с незнакомыми, образуя фамилии, имена и звания когда-то захороненных здесь людей.

- Попы, тут лежат, - со знанием дела сказал Валерка. - вон, тот, протодиакон Матвей в 1897 году похоронен, а этот Санютин Иван какойтович, не пойму, в тыща восемьсот восемьдесят каком-то...дальше не понятно совсем... - Валерка показывал отломанной от куста веткой, как учитель указкой.

- Это чё, Валер, их скелеты прям тут и лежат, штоль?! - не поверил Женька.

- А то где ж, конечно! Раньше у церквей всегда хоронили попов и местных богатеев. Скорей всего они там с золотыми крестами

лежат, а то и ещё с чем ценным.

- Да, ладно?! - ошалел Женька. - Слушай, а если...ну, того...откопать попробовать!

- Попробовать, конечно можно, но, думаю, там уже до нас покапались и все нашли...видишь, эти плиты лежат головами в разные строны, а там в кустах ещё есть одна, так она вообще перевёрнута лицом вниз. Рядом с ними есть углубления...да, и сам посуди, за столько лет, местные охломоны, думаешь, если б что-то ценное было под носом, оставили бы лежать в земле...не, Женек, ловить тут нечего...

Поначалу, проникшие в голову Женьки признаки золотой лихорадки, стали бешено размножаться, но под давлением неоспоримых доводов Валерки, постепенно сошли на нет.

- Ладно, айда домой! - поставил точку в сегодняшних приключениях Женька. - Скоро темнеть начнёт, да и жрать уже охота.


В обратный путь они пошли другой стороной, мимо уже закрытых магазинов и местной пивной, прошли по опасному мосту, задержавшись на нем, чтоб поплевать сверху в речку и понаблюдать, как течение несёт на перегонки их плевки, и уставшие и голодные пришли домой.


Дома отца не было. Бабушка сказала, что он останется ночевать у своего закадычного друга - Юрки Петрова. Сама она, готовясь к их приходу, уже нажарила сковородку картошки с луком и укропом, сварила яиц, достала из погреба большую банку соленых огурцов и маленькую грибов. Это были исключительно подберезовики и белые, которые в прошлом году отец насобирал в своих, знакомых с детства грибных местах, а бабушка их засолила по простым, но проверенным временем, рецептам. Ещё на столе была порезанная колбаска и свежий хлебушек, а на печке, ждала своего часа, накрытая тарелкой, миска с оладушками. Они будут поданы к чаю, вместе с баночкой душистого земляничного варенья, которую бабушка каждый год собирает в местном лесочке.

Уплетая за обе щеки свой крестьянский ужин, мальчишки, строя планы на завтрашний день, никак не могли определиться: пойти на рыбалку с удочками, в лес по грибы ягоды или помочь бабе Вере на огороде. Баба Вера сказала, что никаких грибов-ягод в лесу ещё нет, на огороде им делать нечего, так как бочки с водой для полива уже и так полные, поэтому осталась рыбалка, за которую ратовал Валерка.

Чай с оладьями и вареньем сморил ребят окончательно. Они осоловели и наспех умывшись из, брызгающего во все стороны, рукомойника стали укладываться спать. Общими усилиями был разложен большой пружинный диван и бабушка постелила им на двоих, положив две огромные подушки и два лоскутных одеяла заправленных в чистое, но немного отдающим запахом древнего комода, бельём.

Выключив свет в комнате, бабушка сначала повозилась на кухне, пытаясь навести порядок и соскребая остатки еды в пустую консервную банку, а потом пошла в сени, порадовать истомившуюся там кошку, приготовить ведро-туалет и закрыть на ночь кур. Ребята, тем временем, шепотом пообсуждали события этого дня. Они начали давиться смехом, уткнувшись в свои пуховые горы, когда вспомнили про то, какие они оказались засранцы и договорились никому об этом не рассказывать. Когда бабушка, умывшись и раздевшись в темноте, беспрерывно что-то тихо бормоча, взгромоздилась и улеглась на свою высокую перину, Валерка уже сопел, повернувшись к стене. Засыпая, Женька смотрел на кусочек звездного неба, виднеющегося сквозь, наспех зашторенное, маленькое окошко, слушал громкое тикание старинных ходиков, с подвешенными на цепочке грузиками, вот, где-то в углу заскрипел свою серенаду сверчок, в сенях неугомонный кошачий язык, бренчит уже до блеска вылизанной банкой, еле сдерживаясь, квохчет нервный петух, предупреждая о чём-то кошку, по всей деревне поплыла ночная собачья перекличка...


Утром Женьку разбудил надрывающийся петушиный крик. Валерки рядом не было, бабушки и подавно. Висящие на стене часы показывали семь. Женька встал, прошлепал по прохладному полу до умывальника, давя снизу вверх, сложёнными лодочкой ладонями, на свисающий носик, и наполняя их холодной водой, быстро умылся, утерся висящей тут же тряпкой и просунув ноги в стоящие у печки большие чёрные галоши и пошаркал искать Валерку. Во дворе, под истошный крик петуха, Валерка с брезгливым выражением лица, выходил из уборной.

- Доброе сраное утро! - мотая головой, сокрушался Валерка. - не привык мой живот к такому меню.

- Привет! А баба Вера где? - спросил Женька.

- За молоком к соседям пошла. Я пожалуй воздержусь. Чайку хлебну только. К обеду может отпустит. А ты как? - спросил Валерка.

- Да, вроде, уже нормально. Мы на рыбалку-то пойдём?

- Давай. Позавтракаем и пошли. Под мостом предлагаю начать. Только червяков надо накопать.


Валерка повернулся к уже стоящему, над виднеющейся со двора церковью, солнышку, вытянул вверх руки, протяжно зевая и потягиваясь, и вдруг замер в такой позе, пристально и прищуриваясь уставившись куда-то.

- Не понял? - наконец произнёс он. - А где крест? Он же вроде был вчера!


Женька, повернувшись в туже сторону и, поставив ладонь козырьком, пытался рассмотреть то, на что так смотрел Валерка.

- Какой крест, Валер?

- Ну на колокольне же был крест. Наклонённый такой, помнишь?

- Ну, да, был и че?

- Ну, так теперь-то его нет! Смотри!

- Ага! Точно! А где ж он?

- Пошли посмотрим! - Валерка рванул к дому.

По быстрому натянув на себя штаны и кофты, пацаны выбежали из дома в сторону моста, с которого открывался обширный вид на фасад церкви. Креста, действительно, не было. Зато в крыше, той самой трапезной, в том самом месте, где они вчера обосрались, была большая дыра. Она зияла своей чернотой на фоне серой шиферной крыши и из этой черноты торчал ржавый кусок основания огромного креста, который упав, проломил крышу и застрял своей верхушкой в перекрытии, торча вверх ногами. С моста было видно, как редкие прохожие проходя мимо церкви, останавливались, смотрели задрав головы вверх, кто-то крестился, кто-то махнув рукой, шёл дальше, а кто-то, не вынимая из карманов рук, шёл так и не остановившись.

Женька с Валеркой долго молча смотрели на храм, теперь совсем обезглавленный, потом так же молча пошли в дом и, лишь там, стали делиться друг с другом версиями произошедшего. Они долго спорили, приводя, как казалось их детскому разуму, весомые аргументы, начиная от вибраций голубиных крыльев, послуживших толчком каких-то тектонических процессов и заканчивая божьей карой. Когда в дом зашла баба Вера с банкой молока, ребята прервали свой разговор и так получилось, что больше они к нему так и не вернулись. День прошёл в делах и заботах, а вечером Женька с отцом стали собираться на семичасовой автобус, домой в город. За Валеркой родители должны были приехать лишь на следующий день в воскресенье. Простившись с бабушкой до следующих выходных и, оставив ее дома одну, они втроём вышли за калитку и Валерка проводил их до моста. Расставаясь, они по-детски, не задумываясь о скоротечности времени и превратностях судьбы, прощались так, как будто должны будут встретится завтра. Они пожали друг другу руки и со словами «Пока», разошлись по своим дорогам, которые вновь пересеклись, лишь много лет спустя...


Женька с отцом, срезая путь, прошли тропинкой, идущей сначала через яблочные сады, потом через пшеничное поле, плавно поднимавшуюся в горку, и вышли на трассу, невдалеке от автобусной остановки, стоящую напротив памятника, погибшим в войне местным жителям, и дождавшись рейсового автобуса, поехали в город.


Женька смотрел в окно на знакомые с детства пыльные пейзажи, освещаемые грустным вечерним солнцем, проезжая мимо унылых деревушек и тусклых посёлков, но на душе у него было светло и радостно. Потому что сейчас он делал то, что любил больше всего на свете. Он ехал домой. В их квартиру, теперь уже отдельную, наконец-то, полученную и так ожидаемую, отцом на работе. Трехкомнатная, в новом доме, где не было соседей, где у Женьки была своя комната, со своей новой кроватью и висящим над ней ковром, с таким знакомым и родным оленем, на этом ковре, на которого Женька так часто и не отрываясь смотрит, лёжа в своей кровати и, иногда, даже с ним разговаривает, глядя в его мудрые и спокойные глаза. А ещё, в этом доме есть мама, которая ждёт когда Женька вернётся и уже приготовила, что-нибудь вкусненькое на своей новой кухне, и уже достала Женькину любимую тарелку с синим узороми, и его любимую чашку с красным кремлём...В этом доме ему все очень знакомо, там всё очень его...


Каждый из нас, петляя в лабиринтах своего жизненного пути, натыкаясь лбом на темные тупики, разворачиваясь и обшаривая руками незнакомые стены, хочет чтобы, где-то впереди, из мглы, вдруг показался знакомый образ его оленя, с мудрыми и спокойными глазами, который подсказал бы нам, куда нам надо идти...

Показать полностью
  •  
  • 20
  •  

Христазасранцы. Часть 1

в

- Вы на автобусе поедите или на электричке? - спросила у отца мать, заканчивая собирать Женькину сумку.

- Да, наверно, на электричке...- ответил, начиная обуваться, отец. - Погода, вон, вроде, налаживается, можно и пешочком пройтись. А на автобус сейчас, я представляю, какая давка.

Женька тоже стал натягивать свои кеды, сидя на банкетке в прихожей.

- Так! Легкую куртку и кепку без разговоров! - строгим голосом сказала мать, - То, что солнце выглянуло- это ничего не значит, дожди какие были. Холодище!

- Ну, ма, июнь же на дворе, дождя, передавали, не будет, я ж и так в кофте еду, а у бабушки же там есть, что надеть, - стал гундосить Женька, так хотевший ехать без этой старой куртки и чтоб все видели его новый свитер, только вчера довязанный матерью.


Взятая из прошлогоднего журнала «Вязание-83» выкройка свитера для подростков, была сложная и очень нелегко давалась матери. В процессе работы, временно подхваченные детали многократно примерялись и что-то постоянно переделывалось, но, в итоге, все получилось просто замечательно, устроило обе стороны и теперь, Женьке не терпелось повсюду щеголять в обновке.

- Там-то, в деревне, понятно, что ты в старой фуфайке два дня проходишь, - не сдавалась мать. - А с электрички пешком чуть не пять километра мимо поля идти...ветер, знаешь там какой...а обратно, не знамо, что ещё будет...даже не заикайся! Быстро надел! И шапку! - поставила точку мать.


Женька с недовольным лицом натянул свою болониевую ветровку поносного (как называли ребята во дворе) цвета, застегнул нижнюю пуговицу, напялил кое-как свою синюю кепку с надписью «Речфлот» и пошёл, шаркая пятками, на выход.

- Коля, я тебя прошу, смотри за ним, - начала своё напутствие мать. - Чтоб с поезда когда сойдёт- застегнулся на все пуговицы. Особенно через поле когда пойдёте. Не спеши, помедленней своими ножищами... а то вспотеет. Валерка уже там, да?

- Да, Розка позвонила утром от Варьки, сказала что Валерку к матери они вчера привезли, оставили, а сами со Славкой в город вернулись, я ж говорил. - второй раз за день перечислил хронологию событий отец.

- Ну, хорошо! Им там веселей, конечно, вдвоём будет...То же мне братья, второй раз всего за одиннадцать лет увидятся.

- Что ж ты хотела, где мы, и где Ленинград! - урезонил отец. - Скажи спасибо, мы хоть до них пять лет назад доехали!

- Ладно, давай ступай, много не пей там...послезавтра на работу... яиц много не бери, есть ещё...

- Маруся! Всё будет тип-топ!

- Знаю я твой тип-топ...иди уже...Женька, смотри там не хулиганьте!... - крикнула в подъезд, давая последние на сегодня инструкции мать и закрыла за отцом дверь.


До железнодорожного вокзала Женька с отцом добрались без приключений за сорок пять минут, если не считать приключением поездку, сначала на переполненном троллейбусе, потом пересадка на автовокзале, больше напоминающий пункт эвакуации во время бомбежки, да пятнадцать минут стоя в автобусе, в котором Женька, переодически поджимая под себя ноги, мог оставаться на плаву, зажатый со всех сторон такими же как они с отцом, любителями загородной жизни.

Отстояв десять минут за билетами в кассу и взяв их, отец купил в привокзальном буфете две бутылки «Жигулевского», одну «Дюшеса» и несколько пирожков с капустой. До отхода нужной электрички оставалось ещё 15 минут, о чем гнусавый женский голос дважды известил всех присутствующих из динамиков, висящих на столбе у выхода из вокзала. Подхватив свои пожитки и пытаясь обогнать друг друга, в сторону указанного, тем же гнусавым голосом, номера железнодорожного пути, сорвались особо озабоченные нехваткой сидячих мест, граждане и гражданки. Большую часть из них составляли мужики в кепках и кирзовых сапогах, бегущих с мешками за спиной, из которых оглушали окрестности визжащие поросята, купленные на сегодняшнем рынке, да суетливые бабы с корзинками и коробками с пищащими цыплятами или утятами.

Отец, не поддаваясь общей панике, допил, встал с лавки, сунул порожнюю пивную бутылку в урну и кивнув, жующему пирожок Женьке в сторону удаляющейся толпы, важно пошёл к составу.

Отшагав по путям шесть вагонов, отец остановился, подпихнул под бордовый кримпленовый зад, казалось, намертво зависшую на поручнях бабульку, затем помог взобраться туда же Женьке и, одной рукой держа свой брезентовый рюкзак, а другой ловко перебирая по поручню, вскочил в тамбур вагона. В тамбуре уже было накурено. Сдвинув дверь в сторону, они вошли в салон вагона. Деревянные лавки были категорически засижены людьми. Железные багажные полки практически не просвечивались. Оставалось стоять в проходе и ждать, когда какая-то часть пассажиров сойдёт раньше, чем им оттопчут все ноги. Состав отправился. Под монотонный стук колёсных пар и визг поросят, спустя 30 минут они подкатили к своей станции.


Спрыгнув с подножки на гравий и поймав сиганувшего с верхней ступеньки Женьку, отец закинул рюкзак на плечи, застегнул на сыне куртку и они двинулись вдоль путей до перехода через бесчисленные рельсы ближайшей от их деревни станции.

Путь в четыре километра от станции до бабушкиного дома пролегал мимо бескрайних колхозных полей, обрамлённых уходящими к горизонту лесами и опять полями, но уже соседнего совхоза. Справа колосилась ещё зелёная рожь, чуть дальше шумело море зреющей кукурузы, слева какие-то машины бороздили картофельно- свекольный океан. Отец с сыном не торопясь шли по грунтовой дороге, иногда обгоняемые колхозными зилами и газонами, и совсем редкими легковушками, оставляющими после себя пыльные клубы. Одиннадцатилетний Женька донимал отца вопросами о работе двигателя внутреннего сгорания или процессе превращения зерна в буханку хлеба, или переплетении связей своих многочисленных родственников, с определением того, кто, кому приходится. Показавшийся из-за лесочка памятник погибшему солдату, указывал на поворот к их деревни, и что они уже минут через десять будут дома. Пыльная, накатанная телегами и изредка дребезжащими грузовиками дорога, петляя, спускалась к маленькой речке, на холмистых изгибах которой, были разбросаны простенькие домишки, создавая привычный пейзаж для живописной картины деревни средне-русской возвышенности.


Лишь спустя много лет, Женька узнал о необычайно богатой истории своей деревни. Правильней было говорить село, так как в старину любой населенный пункт, в котором была своя церковь или храм, деревней уже не являлся. Село Воротынск, согласно Ипатьевской летописи, а в ней это был город, был упомянут там лишь на несколько лет позже Москвы, в 1155 году. Это было родовое поместье знаменитого рода князей Воротынских, уходящего своими корнями к Рюрику и бывавшими в родстве со многими русскими царями. Перед тем, как после революции, утратив статус города, скатиться до уровня села, Воротынск прошёл славный многовековой путь, оставаясь эпицентром многих исторических событий: и знаменитого Стояния на реке Угре ( говорят именно здесь был штаб хана Ахмета), и многочисленных осад и разрушений в русско-литовской войне, и междоусобных войн за становление и укрепление Московского царства...


«Что было, то прошло» эту народную мудрость, как нельзя лучше, доказывал облик села Воротынск, по которому сейчас бодро шагали отец с Женькой. Попадающиеся за своими покосившимися заборами в виде редкого штакетника, жители села, приметившие знакомую долговязую фигуру Женькиного отца, издали махали руками и кричали приветствия. За последним перед домом поворотом, открывался вид на три главные достопримечательности села.

Справа, упирался в небо единственный двухэтажный кирпичный послевоенной постройки дом, на первом этаже которого всех встречали два крыльца, над первым красовалась надпись «продукты», над вторым - «пиво»; крутая лестница в торце дома, приглашала вскарабкаться на второй этаж и посетить магазин промышленных товаров.

Впереди дорога упиралась в перекинутый через вторую достопримечательность села - речку Высса, небольшой приток Оки, говоривший своими названием сам за себя. Упершийся в мост путник, будь то водитель или пешеход, стоял перед выбором: развернуться, к чертовой матери, или все-таки рискнуть пересечь этот мост, зияющий немалыми щелями между, местами прогнившими, шпалами его настила.

Слева, на берегу упомянутой мелкой, но шустрой речушки, доживала свой век большая церковь в форме креста, с на половину разрушенным куполом большого светового барабана, местами проваленной крышей апсида и сильно покосившимся крестом на колокольне. Церковь Николая Чудотворца, построенная в середине девятнадцатого века, начинала свою жизнь, как оплот и святыня для местного населения, после революции служила для него, то складом, то овощехранилищем, а к концу двадцатого, работала местными развалинами.


Осторожно перейдя по мосту через речку, Женька с отцом наконец подошли к дому бабушки Веры. Это был второй от реки маленький накренившийся домик из бревна, никогда не нюхавшим запаха краски, с двухскатной, когда-то давно покрашенной охрой, железной крышей.

Дом стоял у дороги, между двумя большими ракитами, в конце поворота, одновременно являющимся спуском с противоположного от церкви холма. Это географическое положение, спустя несколько лет, стало следствием трагедии, финалом которой стало разрушение бабкиного дома, посредством въезда в него с фасадной стороны, и выезда из противоположной, самосвала ЗИЛ, гружённого навозом. За первенство причины данного дела, в последствии ставшим уголовным, боролись две стихии. Вода и воздух. За воду выступала водка в крови водителя, управлявшего грузовиком, воздух пытался объяснить своё отсутствие в пневмосистеме тормозов указанного автомобиля, на момент аварии. Бабу Веру от неминуемой, но еще не желаемой гибели, спас союз дубового шкафа, стоящий в изголовье своей союзницы - бабушкиной железной кровати, с её мощными боковушками. Шкаф и кровать приняли на себя удар падающих балок перекрытия, сложившейся от лишенной опоры крыши бабкиного дома. Мирно спавшая на этой кровати за секунду до трагедии баба Вера, отделалась тяжелым испугом и обсыпалась толстым слоем чердачной пыли. С того дня, бабушка промыкалась ещё несколько лет, сначала в доме сына, становясь одной из причин семейных конфликтов, потом перебравшись к дочери в Ленинград, тоже внеся свой порядок в сложившийся там хаос, и, наконец, нашла свои покой на одном из Питерских кладбищ...


А пока, не ведая о грядущих изгибах судьбы, на пороге своего покосившегося, но ещё крепко стоящего дома, бабушка Вера стояла на крыльце, в ожидании своего сына и любимого внука, зная примерное время их возможного появления. Заметив их ещё переходящих мост, она приветливо вскинула руки и поспешно бросилась в дом разводить свою трехфитильную керосинку и ставить на неё сковородку.


В низкий створ входной двери отец мог войти только сильно пригнувшись, Женька пока ещё проходил свободно, так же как и низкая бабушка. Войдя после яркого солнца в темные сени, как называла баба Вера пристройку к избе, выполняющие роль и прихожей, и сарая, и даже курятника, Женька, каждый раз приезжая в деревню, попадал в другой мир. Темный коридор, подсвеченный с двух сторон, лишь щелями дверей, входной и во двор, если не была включена тусклая лампочка в курятнике, заставлял Женьку вытягивать руки вперёд и наощупь идти в поисках двери в хату. Когда же по вечерам в курятнике зажигался свет и горел там до рассвета, Женька, проходя коридором в дом или выходя ночью в сени пописать, в стоящее тут специальное ведро, видел в щелях стен, смотрящие на него куриные неморгающие глаза, какие-то совершенно безумные и немного пугающие. Сам дом представлял из себя одну, как тогда казалось, большую комнату, поделённую печкой «голландкой» на две части. Одной была кухня, она же столовая, она же умывальня, другой - спальня, она же все остальное, в которой помимо пары стульев и, упомянутых шкафа и кровати, стоял диван, старый круглый стол и комод.

Когда отец с Женькой вошли в дом, бабушка оторвалась от большой чугунной сковородки, на которой уже шкварчали не меньше 8 перемешанных яиц и пошла обниматься-целоваться с дорогими гостями.

Бабушка Вера была маленькой щуплой старушкой с совершенно седыми волосами, вечно спрятанными под повязанный платок, с какими-то бездонными голубыми глазами на улыбающемся морщинистом лице. Улыбаясь, она совсем не стеснялась своих зубов, точнее, зуба. Своего единственного зуба, который торчал из нижней десны, и уже давно не встречая преград на своём пути, вырос до невероятных размеров, создавая помехи при еде и разговоре, обычно очень громкого из-за совершенно плохого слуха. Завершала бабушкин образ, большая родинка над верхней губой, покрытая длинными седыми волосками.

- Ой, наконец-то, мои родные приехали! - одновременно улыбаясь и пуская слезу, принялась она обнимать и целовать сначала сына, а потом Женьку, как всегда щекоча его губы своей родинкой. - Вы на лектричке чаволь? А я так и подумала. Женечка, господи, какой же большой стал. Чавось так долго к бабушке не приезжал?

- Учился, ба! - уже забыв про нужную громкость, обычным голосом ответил Женька.

- Ась? Ничаво не слышу! - улыбаясь и заправляя платок за одно высунутое ухо, - пожаловалась баба Вера. - Громче мне Женечка, говори, громче...совсем глухая бабушка стала...

- Учился он мам...в школу ходил! - выдал отец за Женьку правильную информацию на нужной громкости. - А щас каникулы, вот и приехал!

- Ну, и молодец! - похвалила бабушка. - Ох! Что ж я вас заболтала совсем. Вы ж с дороги прям...ну, потерпитя...скоро кушать будет готово...

- Ба, а Валерка где?- крикнул Женька бабушке в оттопыренное ухо.

- Валерка-то? Да вон, на огороде! Ягоду ест, охломон, а она ж ещё не спелая...я ему- живот заболит, а ему хоть бы хны!...

- Па, я пойду Валерку позову, пока бабушка накрывать будет? - спросил Женька отца.

- Беги, сынуль, а я пока переоденусь.


Выйдя из светлой комнаты в темный коридор, Женька чуть не наступил на кошку, которая уже там ошивалась, в надежде на что-нибудь съестное. Кое-как в темноте он добрался до совсем низкой двери, выходящей во двор, и ему пришлось немного пригнуться проходя через неё. На заднем дворе Женьку встретили гуляющие куры, которые, целыми днями копаясь своими лапами в земле, все ещё умудрялись что-то там выискивать и тут же склёвывать.

В глубине огорода, среди разросшейся малины, стоял Валерка. Одного с Женькой возраста, его двоюродный брат, был младшим сыном тети Розы, папкиной сестры, которая с мужем дядей Славой, дочерью Аллой и Валеркой жили в Ленинграде. Первый и последний раз они виделись с Валеркой пять лет назад, когда Женька с мамой и отцом приезжали к ним в гости в Ленинград. Тогда они провели там пять дней, посмотрев чуть ли не все достопримечательности Северной Пальмиры, и довольно сносно сдружившись.

И вот теперь Тетя Роза с дядей Славой специально привезли Валерку к бабушке из Ленинграда, что бы он за пару-тройку дней приобщился к корням, повидался с многочисленной близкой и далекой родней и почувствовал разницу между городской жизнью и жизнью в деревне.

Повзрослевший Валерка был своенравный и избалованный пацан, который после своей культурной столицы, впервые очутившись в такой глухомани, ощущал себя так же, как, наверное, чувствовали себя испанские конкистадоры, высадившиеся на берегах Америки, населенными дикими индейцами. И он, так же как они, под видом культурного обмена (зеркал и бус на золотые статуэтки) нёс в себе лишь потребность удовлетворить свои желания и желание удовлетворить свои потребности. После того как он съел всю более менее спелую клубнику, Валерка перешёл на малину, за поеданием которой его и застиг Женька.


- Привет, Валер! - громко приветствовал его Женька.

- Ух! Блин, Жендос, ты, чтоль?! Напугал! - дернулся, увлёкшись пытаясь достать дальнюю спелую ягоду Валерка. - Здорова, бразе! А ты, смотрю, вытянулся, меня догнал...держи! - протянул свою руку Валерка.

Ребята пожали друг другу руки, немного смущаясь и не зная, как бы нащупать общие темы для разговора.

- Как там мои индейцы с ковбоями, поживают? - вспомнил Валерка про свой подарок, который он сделал ( не без давления мамы и старшей сестры) Женьке, когда тот был у него в гостях.

- Ха, вспомнил! Стоят, в месте с другими такими же и ещё рыцарями и викингами, в серванте моем. У меня теперь коллекция - почти 50 человечков, - похвалился Женька. - А началась с твоих, да...спасибо, тебе!

- Четко, визуха! А я банки от пива и пачки от сигарет собираю. У меня вся стена над столом моим, пачками заклеена, а банки на шкафу в три ряда стоят, - поставил на место Валерка.

- Ни фига себе! Я тоже пачки начал собирать...только у меня ещё мало...а у тебя Мальборо есть?

- Пфф! Мальборо! У меня их четыре разных...две красных, твёрдая и мягкая, ещё золотая, а ещё, ваще, зелёная с ментолом есть...знаешь как пахнет? - добил Женьку Валерка.

От окончательного разгрома Женьку спас отец, который позвал ребят к столу, когда шёл в туалет, называемый всеми, почему-то, уборная. Шагах в десяти от дома стоящее деревянное сооружение, метр на метр, и высотой чуть больше полутора, с прорезанным в незакрывающейся двери сердечком, дыркой в полу и с кусками газеты, насаженными на гвоздь.


В доме был накрыт большой круглый стол, посередине которого стояла большая сковородка с яичницей и обжаренной колбасой, привезённой отцом из города, рядом, на салфетке, лежала порезанная буханка чёрного хлеба из деревенской пекарни, и стоял глиняный кувшин с молоком от соседской коровы. Толи подействовал свежий воздух, а может вкус еды приготовленный на допотопной керосинке был какой-то особенный, но Женька с Валеркой набросившись на эту простую еду, через пять минуты, все съев, уже протирали кусочками хлеба пустую сковородку и с аппетитом его проглатывали. Запив все молоком, они вывалились из-за стола и пока Валерка сходил с банкой нарвать остатки полузрелой клубники и малины, Женька переоделся в свою старую деревенскую одежду. Отец перекусив, тем что удалось урвать из общей сковородки, засобирался сходить по гостям и навестить своих деревенских друзей. Распихав по карманам телогрейки бутылки «Русской» и «Жигулевского», он откланялся. Бабушка стала греть на керосинке кастрюлю воды, что бы помыть посуду, а Женька с Валеркой, прихватив с собой банку ягод, отправились в свою первую совместную прогулку по деревне.


Ближайшим объектом для исследования был мост. Начав сверху, были учтены и замерены все щели между шпал, найдены две самые большие ( конечно Валеркой) и три самые гнилые; высказаны прогнозы по времени обрушения моста и его последствий. Далее комиссия спустилась к реке с целью обнаружения дефектов опор моста и его перекрытий, с одновременным изучением глубины и скорости течения реки сначала у берегов, потом между колонн моста. По ходу выявления видимых дефектов конструкции, были представлены доклады о флоре и фауне обозримой местности, с подробным описанием всех обитаемых в данном водоёме рыб и способах их лова. Валерка знал всё. И охотно делился своими знаниями с Женькой. Даже когда Женька отставал, увлёкшись поеданием ягод из банки или исчезал из видимости, Валерка продолжал делиться знаниями. Пробелы и нестыковки, шустро заполнялись и склеивались фантазиями.

Пройдя вдоль берега реки ребята оказались напротив старинной церкви, показавшейся из-за деревьев, когда-то величаво стоящей на береговой возвышенности, а ныне привлекая к себе внимание любителей приключений, заколоченными проемами первого этажа и незаколоченными второго.

- Жендос, а слабо вон до того окна долезть? - предложил трудновыполнимую задачку Валерка.

- Ха, Валерьян, мы у себя на стройке возле дома и не в такое залезаем! - наконец найдя возможность утереть нос брату, ринулся к церкви Женька.

Подбежав к огромным развалинам, издали такими не казавшимися, ребята обойдя для начала все здание вокруг, и не найдя слабых мест в обороне противника, стали разрабатывать детальный план штурма.

- Валер, я думаю надо здесь залезать,- показал Женька на выступы в кладке. - Вон, там можно подтянуться, там перепрыгнуть на ту балку и по ней подойти к тому окну.

- Точняк! Давай, Женек, я за тобой...


Женька, ловко перебирая ногами и руками, стал вскарабкиваться на старинную стену, находя нужные для опоры и зацепа выступы и дыры в кладке, подтянулся на руках, вовремя закидывая коленку на край выступа оконной перемычки, вторую ногу перенёс на нужную подпорку, вскочил на дряхлую крышу навеса, с которого перебрался на крышу полукруглого выступа, называемого апсидом.

- Делов-то! - стараясь глубоко не дышать, те самым не выдавая усталость и страх, беспечно обхлопывая потными руками пыльные дрожащие коленки, сказал Женька. - Давай, Валер, не бзди, я буду подсказывать.

Валерка, хоть и со значительным отставанием и, благодаря Женькиным подсказкам, но тоже благополучно добрался до промежуточного этапа поставленной задачи.

Дальше, по очереди им предстояло пройти по обнажившейся балке перекрытия до стены с, зияющим темнотой и неизвестностью, оконным проемом.

Женька боялся высоты. Но ещё больше он боялся в этом признаться. В их дворе, среди своих ровесников и даже ребят постарше, Женька считался сорви-головой, который всегда первым устремлялся на самые опасные и неизведанные препятствия, возникающие по ходу их игр. Будь-то игра в войнушку на соседней стройке или в диких разбойников в близлежащей большой сосновой роще, полной оврагов с тарзанками и укрытий на высоких деревьях. Однажды встав на путь отчаянного заводилы, он уже не мог с него сойти, постоянно подавляя в себе свой страх.

Вот и сейчас, стараясь не смотреть в пустоту ниже шаткой балки, он прикусив губу медленно шёл вперёд, беспрерывно отгоняя жуткие мысли, бешеной стаей носящиеся в его голове. Балка закончилась, голова опустела.

Сев в проеме окна, он протянул заканчивающему свои путь по балке Валерке и, подхватив его, помог ухватиться за край проема, не дав тому потерять равновесие. Цель была достигнута.

Спрыгнув с подоконника на пол, они оказались в прошлом...



Продолжение следует...

Показать полностью
  •  
  • 61
  •  

Про кризис с.в.

Знаете в чем проявляется кризис среднего возраста?

Ну, это когда ты со своими сыновьями уже посадил все деревья вокруг своего дома, а рожать, сажать и строить, что-то другое, у тебя уже нет ни желания, ни сил. И нет желания искать силу, и нет сил искать желание...Куда все делось? А и не было ничего. Ты прожил жизнь на автомате, погоняемый каким-то чужим хлыстом. Ты все делал для кого-то. Родителей, учителей, друзей, телок, жены, детей, опять родителей, опять жены, опять детей...

Слыш, бро, стопэ! А хули ты сделал для себя? Родил, построил, посадил? Ну-ну...И ты такой: - Всё, бля! Пошло все накуй! Я ща куплю билет до Болгарии и буду там бухать в своей ( да, да в своей, а нехуяшеньки не нашей!!!) квартире, и срать я на всё хотел!...

Потом ты чувствуешь как поднимается давление, и представляешь, как оно поднимется через неделю бухания. Ещё ты видишь эту печальную картину, как ты тащишь пакет с вином из супермаркета, и падаешь на его ступени, и вино растекается большой лужей вокруг тебя, а люди рядом говорят на чужом языке, но ты понимаешь, что говорят они о тебе и это нехорошие слова и скорей всего это будет последнее, что ты услышишь...


Так, вот, проявляется этот кризис в том, что тебе хватило ума дожить до того момента, когда у тебя для счастья все есть, но его почему-то нет, а признаться себе, что этому мешает лишь твоя фантазия, - мудрости пока не хватает...

  •  
  • 21
  •  

Шутка навеянная завтраком...

- Тебе с молоком или с мёдом? - крикнул Винни в сторону открытой двери в ванную, из которой доносились звуки умывающегося Пяточка, отрезая одно ухо от привязанного к столу и что-то пытающегося мычать через приклеенный скотч, гостеприимного, но глупого Кролика...

  •  
  • -20
  •  

Левая куриная нога. Окончание...

в

Женька, замотанный по пояс в вафельное полотенце, сидел за столом, обняв ладонями кружку с остатками кваса, и смотрел в окно. Мартовское солнышко уже вынуждало понемногу таять и сдуваться снежные сугробы на обочинах дорог и плакать сосульки на крышах. У тут Женькино воображение нарисовало под этим синеющим небом, не серые пятиэтажки и виднеющиеся трубы заводов, а какой-то далекий морской порт. Огромные портовые краны разгружали гигантские грузовые корабли, непрерывно обмениваясь своими ревущими гудками, белый красивый круизный лайнер готовился куда-то отчаливать, всюду сновали люди и машины и над всем этим кружили и кричали наглые чайки. Он запомнил таких чаек в Одессе, когда они с мамой вдвоём ездили туда позапрошлым летом отдыхать «дикарями» на две недели, каждый вечер прогуливаясь по красивой набережной...Пожалуй, это было самое раннее и солнечное Женькино воспоминание...


- О чем задумался, Женёк? - вернул его в баню Макарыч, принёсший несколько чистых бланков накладных и три карандаша. - На-ка, вот, порисуй. Тут на чистой стороне можно. Карандаш химический, получше слюнявь, а то старый совсем, красный и зелёный ещё.


Макарыч положил перед Женькой рисовальный набор и стал своими огромными ручищами сгребать со стола пустые кружки, умудряясь в одной держать пять, а в другой две.

- Макарыч, а ты был на Мадагаскаре? - спросил задумчиво Женька.

- Где?! - удивленно поднял густые брови Макарыч, - Не, Женёк, я только на Магадане был.

- Магадане! Там же очень холодно, наверно?

- Холодно- это...эээ,очень мягко сказано, Женёк! Вечная мерзлота! - многозначительно изрёк Макарыч.

-А, ты там что, в экспендиции был? - таинственным голосом спросил Женька.

Макарыч о чём-то задумался, со звоном поставил на стол кружки, присаживаясь на лавку и глядя куда-то в пол, сказал:

- Во-во, в экспеНдиции. За золотом ходил.

- Золотом!?! - восхитился Женька, - И где ж оно у тебя?

- Да, вот, оно, - лыбясь и оттопыривая большим корявым пальцем свою верхнюю губу, Макарыч продемонстрировал полный ряд золотых зубов, сверкнувших отраженным в них весенним солнышком.

- Ух, ты! - обалдел Женька, - А, свои где же?

- А, свои, Женька, я в Магадане оставил...ладно, заболтался я с тобой. Сиди, рисуй, а мне вам на стол ещё собирать надо...

Макарыч хлопнул себя по коленям, встал, опять цепляя кружки, и пошёл в сторону буфета.


На обратной стороне желтоватого листа, какого-то акта или накладной, Женька стал рисовать войнушку. В низу слева, зелёным карандашом он нарисовал советский танк, с закруглённой башней и большой красной звездой на ней, из дула которого вырывался мощный залп и летящий вправо снаряд, в сторону нарисованного химическим карандашом, фашистского танка с квадратной башней и крестом, окутанного клубами серо-красного взрыва. Сверху, над нашим танком летел самолёт с, заступающими за края крыльев, звёздами, из которых вылетали два жирных пунктира и добивали вражеский танк. Когда Женька дорисовывал под танком фигуру фашиста, лежащего в красной, сплошняком заштрихованной луже, появился Макарыч, с шестью запотевшими кружками, полными пива и сползающей по ним пеной.


- Так, Женёк, ну-ка сдвигай свои художества в сторонку, а то пеной заляпаю, - ставя на стол свою ношу, сказал Макарыч. - Проголодался, небось? Скоро уж батя с мужиками придут, потерпи. Квасу принести тебе ещё?


- Можно. Макарыч, а ты на войне был?

- Нет, Женька, мал я ещё был...мне в сорок первом, как тебе наверное сейчас было...семь, ага, на год побольше, значит...

-А ты фашистов видел?

- Да не помню я, Женек, может и видел...

- А, что ж ты тогда помнишь?, - не унимался Женька.

- Что помню?...голод, Женька, помню...как тошнотики ели, помню...

- Какие такие тошнотики?


Макарыч оперся кулаками о стол и, глядя куда-то в окно, медленно проговорил:

- Накопаем мы с мамкой, бывало, по весне, на картофельном поле, впопыхах не убранную прошлой осенью картоху. Всю зиму в земле пролежавшую...кое-как отмоем в речке и дома, прям с кожурой, и потрёт мамка на терке. Потом травы, какая есть, только чтоб не горькая...соли...и на сковородку, прям так...без масла, конечно...оладушки такие, Женька, получались... вот их и ели...Тошнотики они и есть...

Вздохнул, разогнулся и прихрамывая пошёл за квасом...


Когда шесть красных и обессиленных мужиков вернулись из парилки, кто отжимая по пути свои шапки, кто стряхивая пакеты и мочалки, Женька, заглушая голод, уже выпил половину своего кваса. Отец с товарищами прикрыли срам, кто подвязав на талию полотенце, кто натянув свежие трусы и шумно расселись за стол у своих вещей.


- Ну, вот теперь можно и пожрать! - хлопнув в ладоши и потирая их друг об друга, сказал дядя Толя и снял с вешалки свою сумку.

Каждый принялся доставать свои кульки, свертки, банки, бутылки и выкладывать их на стол между стоящими кружками с пивом.


Василий выложил на стол два целлофановых пакета. В том, что побольше было шесть больших картофелин сваренных в мундире, из второго, состоящего из двух, вставленных один в один, сначала вырвался кисло-соленый запах бочковых огурцов с чесноком и смородиновым листом, а после того, как Василий развернул края пакетов, дюжина пупырчатых молодцов предстала общему обзору.

Дядя Толик, втянув воздух своим широким носом, оценил:

- Укропа мало положил, а чесночка - в самый раз.

Сам, при этом, он извлёк из своей сумки приличный шмот сала, завёрнутый в прозрачную пергаментную бумагу, две головки чеснока, три очищенные луковицы и бутылку «Русской», добавив это все на стол.

Дядя Валера положил буханку чёрного хлеба, рядом поставил майонезную баночку, затянутую прозрачной пленкой при помощи чёрной резинки от бигудей, до краев наполненной протёртым хреном, и со словами « Я ща», куда-то убежал.

Шурик двумя руками, от куда-то из-под лавки, вытащил большой, со свою голову, ком, обёрнутый фольгой. Под смолкшее разом всякое другое шуршание кульков и свёртков, Шурик, развернув фольгу и обнажил перед всеми безголовую, отваренную целиком, курицу.

Василий издал соблазнительный свист. Дядя Толя ойкнул. Отец ограничился: «Мать честная!». Дядя Боря не растерявшись: «Шурик, это кто, познакомь?!»


- Людка моя расщедрилась, вот! - засмущался Шурик. -

- Сколько ж этой даме лет? - шутя спросил дядя Боря?

- Ты что!? Она даже ещё девственница! - лыбясь парировал Шурик. - это ж этот...как его..., а...Арпинхтон, во! Порода такая английская. У меня батя в деревне разводить начал. Вы бы, мужики, видели их петуха! Батин двор теперь все коты и собаки за километр обходят.

- Да, слышал, только Орпингтон, поправил Шурика дядя Боря, - скажи бате пусть породу Брама попробует, ещё больше, неприхотливей и к зиме лучше приспособлены. Американцы вывели. У нас на карабле, кок разводил тоже...


Вернулся дядя Валера, держа в руках железный прямоугольный лоток, и, важно водрузив его рядом с курицей, открыл крышку.


- Вот, холодечик! Макарыча, когда пришёл попросил за окошко поставить, чтоб не растаял, - оправдал свою беготню Валерка.

- На ушах или булдыжке? - со знанием дела спросил дядя Толик.

- Толян, обижаешь, и на том, и на другом! Ещё и несколько таких вот добавляем при варке, - показал Валерка на скрюченные когтистые лапы, торчащие у лежащей рядом курицы.


- Ну, у нас все примитивней, - сказал отец, ставя на стол банку полную вареных яиц и большую бутылку с зеленой наклейкой «Московская»


- Вот, это я понимаю! Ноль семистпять, чтоб два раза не бегать! - оживился Шурик.

- Большой конфете и рот радуется! - показал радостный рот Валерка.

- А это на десерт! - отец раскрыл газетный свёрток и показал на четыре сушёные плотвы, размером с его немаленькую ладонь.


- Нормально! -похвалил Толик. - на «телевизор» ловил?

- Эти две на телевизор, а эти на удочку, - заинтриговал отец.

- А как ты их различаешь? - опешил Шурик.

- А так же как ты своих баб... по глазам и именам! - подловил Сашку отец.


Все весело заржали, приступая к обеду и, отхлебывая от своих кружек по паре-тройке глотков, освобождая в них место для основного ингредиента.

Под хруст, открываемой Василием пробки «Московской», дядя Боря достал из своего коричневого кожаного саквояжа две бутылочки «Пепси-Колы», банку рижских шпротов в масле, печень трески, палку финского сервелата и бутылку грузинского коньяка.


- Ух, ты! Протянул Женька, уставившись на пепси, - Я один раз такую пил, мне мама из Москвы привозила.

Дядя Боря подхватил одну, ловко открыл крышку тыльной стороной своего большого перстня на среднем пальце и протянул Женьке.


- Держи, юнга, вся твоя! А эту дядькам дадим попробовать, ага?

Все, начиная с отца, делая по глоточку, пустили заветную бутылочку по кругу. Последний глоток сделал Шурик, внимательно посмотрел на этикетку, коротко рыгнул и передал порожнюю тару хозяину.


Дядя Боря поставил пустую бутылку под лавку и спросил:

- Ну, как тебе, Шурик? Вкусно?

- Не знаю..., - с сомнением протянул Сашка, - по моему наш «Буратино» не хуже...

- Сам ты Буратино, деревня! Это ж Америка! Да, Борь? - со знание дела спросил дядя Валера.

- Эту у нас в Новороссийске делают. Уж года четыре, если не пять, - стал отвечать дядя Боря. - Мы когда домой приходим туда, с мужиками по ящику сразу берём. Она там по 45 копеек за бутылку.

- Ни фига себе компот! 45 копеек! Буратино, вон, в буфете по 15 копеек стоит, хоть обпейся, - возмутился Василий.

- Да, для таких жмотов, вон, на входе газвода за копейку стоит, иди упейся,- съязвил дядя Валера...

- Так, хорош трепаться, все жрать хотят! - остановил диспут отец. - Давай, Вася, не тормози!


Василий, сидевший с открытой «Московской» в руке, встрепенулся и стал всем мужикам в их кружки с пивом, доливать по несколько бульков из своей бутылки.


- Ну...чтоб не было войны! - открыл торжественную часть дежурным тостом отец. Все, что-то бубня и поддерживая, с грохотом чокнулись кружками и приступили к долгожданной трапезе.

Женька одной рукой схватил очищенное отцом яйцо, второй переданный соленый огурец и поочередно стал откусывать и хрустеть, чавкая и осыпая крошками желтка свой подбородок.


- Не чавкай и не торопись, сколько раз говорить, - наставлял отец, ломая хлеб и накалывая вилкой большой кусок Валеркиного холодца.

- С хренком, Коль, с хренком! - подпихивая открытую банку со слезоточивым ароматом, настаивал Валерка. - Я знаю, ты любишь.


Отложив, на стоящую рядом картонную тарелочку, кусок холодца, отец зачерпнул из баночки полную вилку хрена и разгрузил в свою тарелку. Затем отломил половину своего студня и обильно обваляв в хрене, положил себе в рот. После трёх секунд жевание прекратилось, глаза отца сначала расширились, а потом, глубоко вдыхая носом, отец зажмурился и затряс головой.


- Ох, бля!...Валера...ты на чем же свой хрен настаиваешь...на скипидаре, штоль?!? - кое-как дожевывая и брызжа слезой, проохал отец.

- Свой я настаиваю исключительно на Маринке, а этот, - он ткнул в банку пальцем, - на двенадцатипроцентном уксусе!


Все весело загоготали, продолжая жевать и запивать своим фирменным коктейлем, переходящую по рукам и картонным тарелкам, не хитрую но очень вкусную снедь.


- Вась, а у вас колорадский жук есть? - посыпая солью очищенную от кожуры огромную картофелину, спросил дядя Толя. - У нас объявился в том году. Спасу нет!

- У нас, тьфу-тьфу-тьфу, пока нет, а, вот, соседи тоже замучились выводить. Говорят это ЦРУ нам их закинула, чтоб Олимпиаду сорвать.

- И как же, бля, ихний жук нам Олимпиаду-то сорвёт? - Икнул, начинающий хмелеть Шурик. - Он, что сожрет всю картошку, чтоб спортсменам жрать стало нечего? Гы-гы-гы!

- Дурак ты, Шурик! - отстаивал своё Василий, - А может он там ядом каким всё заражать начнёт или перекинется на рожь и пшеницу! А потом на коров со свиньями! А это уже саботаж! Эта, как ее...Эскалация международной напряжённости! Тут понимать надо! - волнуясь обозначил контуры современной политической обстановки, раскрасневшийся Василий.


В минутной тишине, над столом летал лишь звук хрустящих огурцов, отрезаемого хлеба и колбасы, глотков и вздохов.

- Керосином, говорят, их можно...- задумчиво подытожил дядя Валера.

- Кого? - опешил и даже перестал отрезать сало дядя Толик.

- Жуков этих короладских...тьфу, бля, колорадских...в банку их с керосином всех собирать надо. И только тогда они помирают...говорят.


- Так, парни! По-моему, нам пора перекурить! - предложил отец. - Давай по три человека в уборную. За одно и отольём. Валер, крикни Макарыча, чтоб пока посуду поменял.


- А, чего бы не здесь покурить? - не понял Шурик. Форточку открыть и все дела!

- Какую форточку, балда! Женёк, вон, распаренный сидит под ней! - образумил Валерка. - Макарыыыч! Дело есть!

- О!..А!..Внатуре!..Пошли! - слегка покачиваясь и доставая из сумки пачку «Примы» и коробок спичек, - позвал дядю Толю и Василия, Шурик.


Пока те курили, пришёл Макарыч и стал собирать пустые кружки.

Дядя Валера, долго роясь в карманах своих, висящих на крючке брюк, наконец вынул зажатый кулак и, рассыпая по дороге мелочь, разжал над столом, высыпая из ладони несколько смятых рублей и горсть монет, чуть заикаясь промямлил:


- Макарыч, нам ещё по ноль- пять и всё! Ат-то у нас С-санькина кукурица ещё, вон, лежит...нетра...непри...непритронутая...Стоять! Макарыч! На ход ноги!


Дядя Валера схватил со стола ещё запечатанную «Русскую», закусил козырёк на мягкой пробке, хорошо отрепетированным движением, сорвал с неё желтую жестяную шапку и выплюнул в пустую кружку. Затем взял со стола пластмассовую шайбу-футляр с нарисованным Чебурашкой на крышке, раскрыл, резким взмахом разложил телескопический пластиковый стаканчик объемом в 175 миллилитров, поставил и до краев наполнил водкой.


- Макарыч! Давай! - скомандовал дядя Валера,- подняв к плечу сжатый кулак. - Но пасаран!


Макарыч двумя пальцами бережно взял стаканчик, казавшийся игрушечным в его огромных ручищах, вылил в рот, поставил на место, сложил и накрыл Чебурашкой. В карман своего, когда-то белого, фартука, Макарыч сгрёб со стола рубли и мелочь, а один, распрямив, оставил.


- Этот лишний, ща все сделаем! - кивнул головой Макарыч, забрал посуду и исчез.


- Пойду я уже тоже покурю, - решил дядя Валера и, слегка шатаясь двинулся к туалетам.


- Так, что, Коль, не надумал к нам на флот пойти? - вернулся, то ли уже к давно, то ли только в сегодняшнем пару затронутой теме, дядя Боря. - У нас сварщику шестого разряда всегда будут рады.

- Борь, ну ты же знаешь! Я на этом хреновом заводе вкалываю только из-за квартиры! Сил больше нет жить в этой комнатухе! Обещали в следующем году дать уже точно. Я сейчас двадцать шестой по очереди. Дом двухподъездный в Черемушках наше ДСК уже достраивает. Михалыч, вон, зуб дал, что получу я этот херов ордер.

- Ну, не знаю, Коль. - открывая коньяк, с сомнением произнес дядя Боря. - Я сколько помню, тебе все обещают и обещают...Если б тогда в семьдесят четвертом пришёл вместе со мной, уже б давно на кооперативную квартиру бы заработал.

- Борь, если б я тогда с тобой уехал, то тогда его, - кивнул отец на Женьку, - сейчас бы здесь не сидело. Совсем.


- Женька, ну-ка сходи к Макарычу, - попросил дядя Боря, - принеси нам с батей два стаканчика.


Женька отложил свой, намазанный печенью трески, кусочек чёрного хлеба, пролез под столом и прыгая на одной ноге через швы плитки, скрылся в проходе.


- Это ты про то, как он чуть не отравился ядом каким-то? - попытался вспомнить Борис.

- Не чуть, а отравился. Не каким-то, а крысиным. Не он , а его, - заскрипел зубами отец. - Соседи по квартире, суки, насыпали яда крысиного на кухне, под столом, а Женька, пизденыш совсем, год с небольшим только был...не ходил ещё почти...ползал только по всей квартире...ну и руками по этому яду, потом, естественно, руки в рот. Моя-то не в курсе. Эти ж падлы даже не сказали про яд ничего...вечером прихожу с работы, моя носится с ним на руках, качает, а он уж синеет...я его в одеяло и бегом на улицу...к магазину бегу...там будка телефонная...трубки нет, оторвали. Смотрю такси стоит, я в него... мужик кимарить, я ему - братуха! сын помирает...гони в скорую...Пашка, молодец, если бы не он...гнал как больной...врачи тогда сказали, ещё бы пять минут и все...не откачали бы...


Отец, не выдержал, затряс губой, из глаз брызнули слёзы. Закрыл ладонями лицо. Запыхтел.

Борис тихо сидел, понимая, что скоро пройдёт само.


- Дядь Борь, такие пойдут? -Спросил, внезапно возникший Женька с двумя гранеными стаканами в руках.

- Во-во, Женек, именно такие и пойдут! Давай...позови-ка дядек из туалета, скажи курица их ждёт.


Борис ровно налил в два стакана коньяк, заполнив их на две трети.

- Давай, Колюнь, за Женьку! Чтоб всё у него в жизни было хорошо!


Отец утёр лицо, висевшей за спиной тельняшкой, поднял стакан, прислонил к Борькиному, задержал так на миг, выдохнул и залпом выпил. Борис отстал всего на секунду.


К столу одновременно с одной стороны подкатил Макарыч с шестью кружками пива, а с другой Женька с четырьмя папкиными друзьями.


- О-о-о, за что пьём и почему без нас? - обиженно растянул Шурик. - Вася, ну-ка давай их догонять. Валера, Толик, а вас долго ждать?


Шурик жадно набросился на пиво и в несколько глотков отпил полкружки. Остальные уселись за стол и ужин продолжился...


- Женька, а ты знаешь, какое самое вкусное место у курицы?,- хитро прищурившись спросил дядя Боря.


Женька на секунду задумался, посмотрел на взрослых, потом не найдя подсказок в их лицах, замотал головой.

- Запомни, Женька! Самое вкусное, что есть у курицы - это левая нога!

- Почему? - удивился Женька.

- Да! Почему это именно левая!? - ещё больше Женьки удивился Шурик.

- Крылья вкусней! - разливая остатки водки по пивным кружкам, не согласился Толик.

- А, мне, чур, грудку, -вставил своё слово Василий.

- А, мне, чур, две грудки! - вставил и заржал Валерка.


Борис выдержал паузу, затем взял лежащую на столе курицу, подхватил её под крылья, сжимая в груди и перевернул лицом ( отсутствующим) к Женьке.

- А, вот смотри! Ты же у бабушки в деревне видел гуляющих по двору кур? Видел! А что они все время делают?

- Жрать ищут! - Вставил Шурик.

- Правильно. А как? А, вот так!


И дядя Боря, удерживая безголовую курицу одной рукой, второй, взяв её за правую лапу, стал интенсивно грести ей по поверхности стола, царапая и разрывая куриными когтями постеленную на него газету.

- Вот, так, Женька, ведь, она ищет целыми днями зернышки, червяков и всяких жуков, да?

- Точно! - воскликнул Женька и стал весело смеяться глядя на этот кукольный спектакль с участием безголовой варёной курицы.


- А когда увидит, - продолжил всех смешить дядя Боря, - начинает клевать!

- Чем же она увидит, у неё ж головы нет? - подначивая остальных, прогундосил Шурик. - Жопой что ли? Ха-ха-ха!

-Ага! - подключился Василий. - Пусть она нам жопой прочтёт сейчас статью, вон...о выполнении решений девятнадцатого пленума партии! Ха-ха-ха!!!

- Жопой...прочтёт! - заливался детским смехом Женька.

- Женька, не повторяй за дядьками плохие слова! - сквозь смех напутствовал отец.


Когда общее хмельное веселье немного угасло, дядя Боря вынес заключение:


- Так, вот, Женька...курица всегда, слышишь, всегда работает правой лапой, стоя на левой. Правая у неё от этого становится жесткой, мускулистой. А левая, Женька, у неё всегда нежная и мягкая, потому что отдыхает. Поэтому, всегда у мамки или в гостях проси себе именно левую куриную ногу! Запомнил?

- Так точно! - бодро ответил Женька.

- На, вот, держи! - сказал дядя Боря и с хрустом отломил целиком левую ногу от курицы, затем хрустнул, отделяя когтистую лапку, а бедро протянул Женьке. - На здоровье, пацан!


Женька вцепился своими одним, уже коренным и остальными ещё молочными, зубами в куриную мякоть и жадно откусывая, стал жевать, действительно, очень нежное и сочное мясо, (Женьке даже показалось, что это было самая вкусная курица в его жизни) наблюдая как сидящие рядом мужики набросились на то, что от неё осталось, лихо орудуя пальцами и зубами, не забывая хватать своими жирными и сколькими руками, свои пивные кружки и жадно глотая, запивать. И это не выглядело противно. Это выглядело очень вкусно...


- Коль, там Иваныч просил тебе напомнить позвонить, - возник в проходе Макарыч и, сглатывая слюни, стал с деловым видом смахивать со стола крошки, очистки и передвигать туда-сюда кружки.


- О! Точно! - встрепенулся отец, и стал облизывать пальцы.- Пойду...Пашке позвоню, чтоб через полчасика такси нам организовал. А, вы, это...подвиньтесь, пусть Макарыч сядет, поухаживайте теперь вы за ним...Макарыч, давай, давай, не стесняйся...уже можно.


Отец ушёл, мужики усадили Макарыча, наложили в тарелку еды, налили в стакан остатки «Московской» и подбадривая и шутя продолжили свой пир.

- Это тот самый Пашка, что ль, таксист...который их до скорой подвозил...тогда? - махнул головой на Женьку дядя Боря, спрашивая у Толика.

- Ага, мировой мужик! - отрываясь от еды и показывая торчащий большой палец, сказал Толик. - Деспечером ща в таксопарке...два года назад еле выжил после аварии с пьяным камазистом. Ногу не спасли...оттяпали. Деспечером оставили. Все водилы его там шипко уважают...поедешь сегодня Женёк, домой на самой новой «Волге»!


Женька начал вертеться на лавке, есть уже не хотелось, за окном начало темнеть и он заскучал по маме. Когда пришёл отец и сказал, что машина будет через двадцать минут, Женька несказанно этому обрадовался и деловито начал собирать в пакет своих индейцев и ковбоев, расставленных на подоконнике. Отец, понимая, что сын устал, наелся и заскучал, тоже стал потихоньку собирать вещи в сумку.


- Мужики, вы посидите ещё, а мы пожалуй поедем уже. Устал он, - кивнул на Женьку отец. - Такси удачно подвернулось недалёко, не стал отказываться...


- Какие вопросы, Коль, - выразил общее мнение Толик. - Давай на посошок, тебе чего?

- Борь, давай коньячку, только не много...все!..хорош, хорош!

Отец сел, взял наполовину полный стакан, соединил с остальной, протянутой к середине стола разной по составу и наполненности, посудой своих товарищей, задержал на секунду и выдохнув «за вас, мужики», медленно смакуя выпил...



На заднем огромном мягком диване новенькой «Волги» ГАЗ-24, пахнувшим кожей и немного бензином, Женька, сначала пытался разглядывать темнеющий и включающий фонари город, а потом завалился на диван, свесив ноги, и рассматривая на потолке мелкие точки кожаной обшивки, и мелькающие по ним отблески проезжающих фар, все таки задремал...

Сквозь свою дрему, он сначала слышал и разговор отца с водителем, и скрип пружин под собой, и тикающие поворотники, но постепенно, этим звукам на смену пришёл сначала далекий, но всё приближающийся заливистый и неугомонный крик петуха. И вот уже этот огромный напыщенный красавец стоит посреди небольшого двора бабушкиного деревенского дома и горланит, распугивая соседских котов, собак и даже гусей...А вокруг него, по залитой солнцем ярко зеленой лужайке, ходят его курицы. Они, наклоняясь и смотря то одним, то резко мотнув головой, другим глазом, пристально что-то выглядывают в траве, а потом начинают сильно и прицелено грести под собой землю, далеко назад откидывая лишнее. И лишь очень внимательный зритель, смог бы заметить, что стоят они при этом...только на левой ноге...

Показать полностью
  •  
  • 74
  •  

Левая куриная нога.

в

Уважаемые мои подписчики!

Вас, после моего пробного, так сказать, дебютного рассказа, уже не 2, а 25, поэтому я, неся за это ответственность, и, ценя ваш отклик на мои потуги, не могу не написать это предупреждение о том, что меня понесло...

Я сам очень не люблю читать незаконченные тексты, поэтому прошу заранее меня простить за этот рассказ с продолжением. Но. Многие из вас, надеюсь, поймут, как нелегко писать рассказ на телефоне, в небольшое свободное от работы и быта время, не имея для этого опыта и знаний. Только  желание писать...

Хочу попросить вас, дочитав до недоконченного конца, остановить меня и не заставлять дальше мучить себя и вас...Или заставлять?..



Однажды в субботу, через два дня после международного женского дня, Женька с отцом собирались идти в баню. Это был уже третий их совместный поход, с каждым разом открывающий что-то новое, непонятное и запоминающиеся для взрослеющего Женьки. Еще какой-нибудь месяц назад он не был таким взрослым и поэтому в баню он ходил с мамой. Всё изменилось после его дня рождения, когда в середине февраля Женьке исполнилось шесть лет и отец тогда сказал, что такому взрослому мужику уже должно быть стыдно мыться вместе с бабами и начиная со следующей субботы в баню Женька будет ходить с ним.

В их коммунальной квартире на три семьи, в интервалах между банными днями, ванну и душ заменяли большой оцинкованный таз и эмалированный ковшик, поочередно используемые всеми соседями, предварительно согласовав время закрытия для этих целей общей кухни. На газовой плите в большом ведре заранее нагревалась вода и ставилась на табурет возле таза, стоя в котором, моющийся человек, черпая ковшиком из ведра, поливал себя сверху, брызжа мылом и водой во все стороны, оставляя грязные подтёки на мебели и стенах. Данные процедуры всем доставляли много хлопот, соседей не сплачивали и поэтому занимались этим в исключительных случаях.

Поход в баню для обитателей этой, да и большинства подобных коммуналок, был, отнюдь, не развлечением, а безусловной необходимостью.


К походу всегда готовились тщательно и основательно. После утреннего совместного просмотра «В гостях у сказки» начинались сборы. Мать доставала из комода Женькины чистые майку, трусы, носки и полотенце и аккуратно заворачивала их в два-три листа последнего выпуска «Труда» или «Известий», а снятую с батареи капроновую мочалку, пластмассовую мыльницу и несколько резиновых индейцев и ковбойцев (как называла мама Женькины любимые игрушки) клала в простиранный и высушенный целлофановый пакет. Отец наматывал свой свёрток, (вокруг бутылки «Московской») аналогичный по составу, но более объемный и менее свежий, обильно обернув остатками пятничной периодики. Большое количество газет служило подкладочным материалом для всевозможных поверхностей банной раздевалки, начиная от деревянных лавок и заканчивая не всегда чистым кафелем около них. В отдельный газетный свёрток заворачивалась специальная войлочная шапка, без которой в парилке, по словам отца, уши быстро завернулись бы в трубочку. Далее в стеклянную литровую банку складывались 6-7 сваренных вкрутую яиц, которые отец стабильно раз в две недели, с горкой уложенных в синее пластиковое ведерко, привозил из деревни от бабушки и уж чего-чего, а яиц в их доме всегда хватало. Затем отец, становясь на табуретку в чулане (занавешанной цветастой клеёнкой нишу в углу их комнаты), с хрустом отрывал три-четыре сушенных плотвички, нанизанных через глаза на медную проволоку, подвешенную под потолком, и, обернув очередной газетой, добавлял к банке с яйцами в их банную сумку. Собственноручно сшитая мамой из прочных материалов сумка, постепенно наполнялась атрибутами банной принадлежности. Отец доставал из полированного трехствочатого шкафа свою выходную кофту, о которой следует сказать отдельным абзацем, и надевал её поверх полосатой тельняшки.


Эта финская трикотажная кофта, застегивающаяся на большие алюминиевые пуговицы, выполненная в сине-белых тонах со сложным скандинавским орнаментом, была подарена отцу его сестрой, тетей Розой, живущей в Ленинграде и очень редко приезжающей к ним в гости. Женька восхищался и ненавидел эту кофту одновременно. Не восхищаться этим неповторимым узором на громадных пуговицах и манящими силуэтами оленей и снежинок на рукавах , груди и спине, было невозможно. Ненавидел же он её за те нехорошие и даже страшные мысли, которые возникали у него в голове, всякий раз когда он её рассматривал. Он мечтал скорее вырасти, чтобы она ему была в пору и чтобы отец при этом куда-нибудь на совсем делся, а кофту с собой не забрал...


Наконец, когда все было собрано, все садились пить «на дорожку» чай с заранее нажаренными мамой блинами, очень тонкими и вкусными. Женька съедал штук пять, отец не меньше десяти. Свернутые уголком и макаемые в чашку со сладкой сметаной и запиваемые свежезаваренным чаем «со слоном», блины составляли субботний обед.

Оставалось обуться и одеться, и можно было отправляться в путь до ближайшей троллейбусной остановки, до которой у них с отцом уходило не меньше пятнадцати минут.


Поездка до бани на троллейбусе занимала около получаса. Сев у окна, Женька начинал заниматься своими любимыми в этих зимних поездках делом. Сначала, приложив свою ладошку к морозному стеклу, надо было разогреть и оттаить лёд в виде какого-нибудь материка, (чаще Африки или Австралии) контуры которых намертво отпечатались в Женькином воображении благодаря бесконечному рассматриванию им политической карты мира, приклеенной к стене у его раскладного кресла-кровати. Затем, тёплыми пальчиками Женька добавлял Мадагаскар или Новую Зеландию и, прислонившись лбом к стеклу, смотрел в это прозрачное новообразование на проезжающие мимо машины, читая буквы и пытаясь в уме сложить цифры на их номерных знаках.


Выйдя из троллейбуса, они с отцом ещё минут десять, взявшись за руки, неторопливо шли до бани и о чём-нибудь говорили. Женька задавал вопросы о странах, машинах, планетах, а отец что-то ему отвечал или рассказывал смешные истории из своего детства. О приближении к бани можно было догадаться по,все чаще встречающихся им на встречу краснолицыми людям, с торчащими из сумок вениками.


В просторном вестибюле городской общественной бани номер 5 было тепло, влажно и многолюдно. Слева располагалось женское отделение, одновременно гудящее шестью смешными коконами-сушилками над головами раскрасневшихся и важно восседающими под ними после бани баб. Здесь же располагался киоск со всякими гигиеническими средствами и банными принадлежностями. Справа, непрерывно шипела двумя большими аппаратами с газированной водой мужская половина зала, в дальнем углу которого, перед входом в раздевалку, находился буфет с разливным пивом и правом проноса его в раздевалку. А напротив входа, посередине, гостей встречал гардероб, с бессменно принимающим и выдающим верхнюю одежду, дядей Мишей. Бывшим военнослужащим, о чем говорили его несгибаемая от большого количества всевозможных пальто и полушубков, выправка и полинялая зелёная фуражка с дыркой вместо кокарды.

- Здравия желаю, Михал Семёныч! - подойдя к стойке, браво поприветствовал отец бывшего офицера, уже державшего наготове бирку с номером.

- А, Николай, здравия желаю тебе и помощнику твоему, - сонно ответил тот, принимая Женькины с отцом вещи. - Опять с помощником своим?Будет кому папке помочь домой сегодня добраться, да? - подмигнул он Женьке.

- Все будет нормально, дядь Миш, не переживай,- заулыбался отец. - Сегодня Пашкина смена, так что на такси до дома поедем. Позвоню ему в таксопарк из кассы и нет проблем.

Пройдя направо от гардероба, держа в одной руке сумку с вещами, а другой на ходу зачесывая наверх свою примятую шапкой густую шевелюру, отец, подойдя к окошку кассы за стеклянной перегородкой, протянул приготовленный рубль и поздоровался с билетером.

- Приветствую, Николай Иваныч! Нам как всегда!

- Здорова, тёска! Ваши уж все кроме Саньки тут,- протягивая билетики и сдачу, отчитался пожилой кассир.

- Ну, этот как всегда...слушай, Иваныч, -спохватился отец, - напомни мне часиков в пять позвонить в таксопарк Пашке, чтоб машину организовал.

- Сделаем, тёска, не боись, отдыхай!

Мужская раздевалка, поделённая на секции и ряды стоящих лицом друг к другу больших деревянных лавок с высокими спинками-вешалками, гудела разноголосьем, шуршала газетами, периодически взрывалась хохотом и дышала пивным запахом, смешанным с потом и мужским исподним. Из дальнего справа купе, между окном и туалетом, занятым и обжитым до вечера компанией друзей отца, раздавались уже знакомые Женьке голоса и смех. Отец, проходя мимо Макарыча, дремавшего за газетой на стоящим у входа стуле, -билетера, банщика, носильщика пива ( для постоянных и нежадных клиентов), и следящим за порядком, все одном лице, ткнул того пальцем в плечо.

- Макарыч, не спи, а то замерзнешь, - спугнул отец незаменимого труженика мужской половины бани, протягивая билеты и рубль впридачу. - Держи, потом как обычно сделаешь.

- Колька, ептыть, здоров, напугал, какие вопросы, конечно сделаем! - вздрогнул и отрапортовал Макарыч.

- О, Колюня с сынулей на подходе, - вытянув голову в проход, крикнул сидящий с краю дядя Валера, «токарь дай бог каждому», как говорил о нем отец.

- Осталось только Шурика дождаться и айда в парилку, - протягивая руку сначала отцу, затем Женьке, пробасил здоровенный дядя Толик, второй после отца сварщик в его цехе на заводе.

- Здорова, всем мужики! - Поприветствовал друзей отец.- Давай, сынуль сюда, здесь почище...

- Вася! Мама дорогая, и ты тут, - расплылся распахнув объятья отец, перед застенчиво сидящим дядей Васей, самым молодым в их компании. - Неужели Светка тебя отпустила?Видать вчерась очень расстарался!

Все пять мужиков дружно заржали, давая друг другу и всем окружающим понять, что понимают, о чем идёт речь.

Пятым, напротив дяди Толика, поначалу не видимый Женьке и лишь потом им замеченный, сидел незнакомый загорелый дядька, в одних плавках, с синими красивыми наколками якорей, штурвалов и парусников на плече, груди и даже ногах, которые он закинул одну на другую, держа левой рукой на колене большую кружку, с остатками пива.

- Борис Иваныч! Какие люди! Здравия желаю, товарищ мичман! Давненько, давненько, где опять носило? - обмениваясь крепким рукопожатиям спросил отец. - Женька, познакомься, это дядя Боря. Мой хороший товарищ по... по партии, бляха муха! Ха-ха-ха,- пошутил отец, похлопывая по плечу своего бывшего армейского сослуживца.

- Здорова, Николай и тебе не хворать! Как жизнь молодая, юнга?- ставя кружку на пол, поинтересовался новый знакомый у Женьки.

- Живем, помаленьку, не жалуемся! - выдал, заготовленную для таких случаев фразу, Женька.

- Во! Это по нашему! Никому никогда не жалуйся и ни у кого ничего не проси! Сам все, что надо бери! - На полном серьезе выдал мичман и тут же весело улыбнулся.

- Дай пять и держи тоже пять! Сколько будет? - выставляя свою руку с растопыренными пальцами спросил он.

- Десять! - сообразил Женька, присев на лавку рядом с дядей Борей, и начав раздеваться.

- Молодец! В школу ходишь?, - спросил у Женьки собеседник.

- Да не, рано пока. Мамка говорит, что этой осенью пойдём, а папка говорит, что лучше следущей, после семи. - Женька пожал плечами, - не знаю кого слушать.

- Слушать надо и мамку, и папку - они плохого не посоветуют. Но решение нужно всегда принимать самому! Опираясь на факты и выводы, ясно?

Конечно, Женька сразу не мог оценить полезность этого совета, но, на всякий случай, кивнул головой.


- Ну, наконец-то! Шурик доковылял. - прервал все разговоры их компании дядя Валера, поднимаясь и беря с полки свой березовый веник. - Тебя где носило, едрит твою за ногу? - возмутился своей дежурной фразой отец, - Ни разу ещё вовремя не пришёл.

- Мужики, я не виноват, ей богу! - стал оправдываться весельчак и «шут гороховый», как называла мама дядю Сашу. - Представляете, за четыре остановки, пока сюда ехал, на троллейбусе - три!, представляете, три!!! раза у этого раздолбая,...о, Женек, привет, заткни уши...слетали на перекрёстках штанги! Понаберут, блин, по объявлению, а мы в баню опаздываем! Да?

- Не мы, а вы! - пошутил Василий.

- Хорош трепаться, давай пошли париться, - пробурчал дядя Толик, натягивая смешную вязанную панамку, пропаренную до неопределенного цвета и формы.

Не дожидаясь пока Шурик разденется, все повскакали со своих мест, стягивая остатки белья и, прихватив с собой, свои пожитки в кульках и пакетах, голой ватагой двинулись в сторону моечного зала.

- Саня, догоняй! И пузырёк с мятой не забудь, - крикнул, входя последним в зал, дядя Боря.


Огромный, с несколькими рядами под мрамор или гранит лавок, с лежащими или трущими друг друга на них мужиками, был окутан клубами пара. Потолок терялся в тумане. Осторожно ступая по скользкому кафельному полу, компания разошлась по свободным душевым кабинкам и лавкам, возле которых торчали огромные краны с горячей и холодной водой. Открытые до упора, эти краны наполняли подставленные под них тазы и шайки, за считанные секунды. Чем и пользовались намыленные от пяток до макушки посетители, многократно наполняя свои тазы и залпом выливая их на себя или товарища, блаженно растянувшегося на лавке в хлопьях мыльной пены. Проход между рядами лавок упирался в низкую деревянную дверь, за которой был алтарь этого храма мыла и пены - парилка. Дядя Вася, подойдя к сидящему около двери парной старичку, медленно трущему свои пятки куском пемзы, спросил:

- Бать, через сколько заход?

- Минут пять ещё увариваться будут, - не отрываясь от пяток, изрек дедулька.

- Мужики, пять минут! - крикнул всем своим Василий и подхватив ближайший свободный таз, кинулся готовить себя к, сначала омовению, а потом уж и к причащению.

Отец тоже набрав таз тёплой воды, усадил Женьку на каменную лавку, предварительно плеснув на неё из таза, достал из пакета мочалку и мыло, и стал натирать сына, постепенно образую на нем белую шубу. Женька любил смотреть, как надуваются, а затем лопаются пузыри на его животе, руках и коленках, но больше всего ему нравилось, намылив мочалку, тереть её и тереть, пока в руках не образуется огромный мыльный шар, и водрузив этот шар на свою голову, крепко зажмурившись, медленно, стараясь не повредить, обложить пеной всю голову, образовав эдакий мягкий шлем. Попавшая в уши пена, шипя и трескаясь, постепенно начинала заглушать все окружавшие до этого Женьку звуки. Журчание воды из незакрытого крана, шипение пара, где-то под лавкой, всплески опорожняемых тазов, гул от разговоров людей...всё перекрывал звук лопавшихся в Женькиных ушах мыльных пузыриков. Всё, кроме стука его маленького сердечка, колотящегося где-то внутри, да ещё тихого голоса маминой песенки, которую она ему всегда напевала, нежно намыливая его голову и маленькую спинку в те совсем недалекие дни, когда они вместе ходили в такую же баню...

- Мужики, айда в парилку! - раздался из тумана голос дяди Толи.

- Так, сынуль, я пошёл с мужиками парится, а ты сидишь тут и моешься пока я не приду, - натягивая на ходу свою войлочную шапку, скомандовал отец, - смываешь в душе мыло, потом сидишь здесь и играешь в своих солдатиков. Пятнадцать минут, у тебя есть, ясно?

- Так точно! - отрапортовал Женька.

Отец и ещё семь мужиков ( к компании отца присоединились ещё трое незнакомых), ссутулясь и пригибая головы вбежали поочередно в темный открытый проем парной, плотно закрывая за собой скрипучую дверь. Едва успев до закрытия на внутренний засов, подбежавший Шурик, распахнул дверь и со словами: - Меня забыли!- упал в проеме, поскользнувшись на собственных остатках мыльной пены на ногах, продолжая при этом одной держаться за ручку двери, а вторую, вытянув в верх, демонстрировать целостность пузырька с перечной мятой. Из парилки раздался гогот, перемежаемый возмущениями по поводу выпуска, столь драгоценного пара...


Когда Женька ходил в баню с мамой, он несколько раз сам ненадолго заходил в женскую парную, ( в которую мама не ходила из-за сразу же начинавшей у неё там болеть головы) и поэтому знал, что она из себя представляет. В небольшой комнате, освещённой одной тусклой лампочкой, вдоль стен, тремя рядами, уходя до потолка, располагались деревянные серые полки. Коричневым, выгоревшим от продолжительной и немыслимой жары, деревом были обшиты стены и потолок. В углу, треща и постанывая стояла кирпичная печка, на решетчатой крыше которой, возвышалась гора раскалённых камней. Рядом с печкой стояла деревянная шайка с водой и плавающей в ней огромной смешной деревянной ложкой, называемой черпаком. В нужный момент, отлепив от влажной лавки своё распаренное тело, какая-нибудь женщина подходила к шайке и, зачерпнув в ней воды, медленно поливала горячие камни, которые тут же начинали недовольно шипеть, обдавая клубами свежего пара, потревожившую их тетку. Спустя минуту, кряхтя и охая, с верхних полок начинали спускаться менее стойкие парильщицы, раздвигая сидящих и переступая лежащих ниже их по выносливости соседок. На верхнем ярусе, переворачиваясь и пыхтя, оставались лежать только самые толстокожие и огнестойкие тела.

В мужскую парилку Женька заглянул всего один раз. Он смог простоять в ней немногим больше минуты, а потом попросил его выпустить. По сравнению с мужской парной - в женской было прохладно. Женька не мог понять, как эти дядьки могут пятнадцать минут находиться там при такой температуре. Наверное почти такой же, при какой его мама печёт пироги в их старенькой духовке.

Смыв с себя в душе всю пену, Женька добавил в свой таз немного горячей водички и, сев рядом с тазом на скамью, начал играть со своими драгоценными резиновыми фигурками индейцев и ковбоев. У него их было семь. Четыре индейца и три ковбоя. Шесть (по три каждого) из них, ему с большой неохотой подарил его двоюродный брат Валерка, одного с ним возраста, младший сын его тети Розы, родной сестры отца, когда они всей семьёй ездили к ним в гости в Ленинград, прошлым летом. Последнего, четвертого индейца Женька выменял в своём детском саду у Серёжки на железную модель «Москвича» с открывающимися дверцами и капотом. Конечно обмен был бы неравнозначный, если бы у машины не была бы отломана и утеряна одна дверь, а индеец был бы пеший, а не скакавшим на коне с занесённым копьём. Последним аргументом, склонившим Женьку, в пользу обмена, был добавленный Сережкой кубик настоящей немецкой жевачки, которую ему привёз из ГДР отец. Женька до сих пор помнит этот ни с чем не сравнимый вкус и запах исходящий от каждого маленького кусочка, которыми он её экономно откусывал и громко чавкая жевал у себя во дворе на протяжении двух с половиной недель, вынуждая знакомых ребят жадно сглатывать слюну и жалобно просить дожевать...

Из распахнувшейся двери парилки, охая и ахая, высыпали семь, красных как раки и облепленных со всех сторон листьями, мужиков. Дяди Бори и дяди Толи среди них не было. Они, видимо, все ещё продолжали соревноваться в выносливости. Вышедшие стали обливать себя и друг друга холодной водой из тазов, крича и визжа при этом.

- Всё, Толян, пошли...ух,...не могу больше...ну, ты и кабан, - держась за косяк, вышел из парилки дядя Боря.

- Иду, иду... щенок...хорош скулить, - раздался из темноты голос Толяна, - Это тебе не сиськи мять!

Все вяло смыли с себя пот и остатки березовых листиков и медленно попарно поплелись в раздевалку, договаривая затронутые в парилке темы...


В закутке их уже дожидался накрытый клеенкой стол, на котором стояло шесть полулитровых запотевших кружек с пивом и одна поменьше с квасом для Женьки.

- Во, Макарыч, молодец, вовремя подсуетился, - пропуская к окну Женьку и сам садясь за ним, похвалил отец.

- Так, ну, что, парни, сильно не нагружаемся, по одной кружечке, отдыхаем и ещё на десять минут в парилку, да? - предложил дядя Боря, садясь напротив Женьки.

- Ага, а потом уже нормально посидим и закусим,- поддержал его отец.

Все расселись по своим местам на лавках за большой стол между ними. Женька с удовольствием отхлебывал свой прохладный квас, а взрослые жадно всасывали холодное пиво, потом слизывали пенные усы и протяжно охали. В тихой паузе между глотками, раздалась короткая звонкая отрыжка Шурика. Ей вторила глухая и басовитая дяди Толи, затем вступил тенор Василия, дядя Валера скорей икнул, чем отрыгнул, шумно выпуская из носа воздух, а отец поставил точку своим протяжным рыком.

- Ой, хорошо...бляха муха..., - откидываясь на спинку, проговорил он.

В навалившейся на раздевалку тишине, из висевшего над стулом Макарыча радиоприемника, послышались пять коротких писков и бодрый голос сообщил о том, что в эфире радиостанция «Маяк» и в Москве пятнадцать часов. Затем, перебирая города нашей необъятной родины, с запада на восток дошёл до Петропавловска-на-Камчатке, в котором уже оказывается была полночь. После секундной паузы, другой не менее бодрый голос пообещал передать сельские новости и зазвучала оптимистичная мелодия.

- Во! Вспомнил! - весело начал Шурик. - Вы ща упадёте! Юрка из литейного рассказал. Идут они значит в прошлую пятницу с Петькой Федулом...ну, Федулов из токарного...длинный тощий такой...вспомнил? - обращаясь к Валерке, сидящему напротив, спросил Шурик.

Тот кивнул.

- Ну, во...идут они значит из «Ромашки», после ноль- тридцать-три в каждом...

- Постой! - оборвал рассказ Валерка. - Это какую же они тару брали, не пойму?

- Да два по ноль-пять, их же трое было. Ещё Васька Егоров, но он в другую строну домой пошёл...не перебивай!

- Ааа, ну, ну, и чего?

- Идут они по дорожке мимо троллейбуса, значит. На светофоре стоит. И тут Федул озирается по сторонам и говорит Юрке, встань-ка тут за деревом и смотри, мол, ща чего будет. Подбегает сзади к троллейбусу, хватает веревки эти, от штанг которые свисают, ну, канаты по правильному, тянет их вниз и обесточивает, значит, троллейбус-то. Тут мужик какой-то мимо идёт, тоже бухенький видать. Федул ему кричит, мол, земель, иди помоги, подержи штанги минутку, чтоб не улетели, а я, мол, в кабину пока за молотком сбегаю. Ну, мужик думает, че ж не помочь. Подходит, принимает канаты от Федула и стоит ждёт. А Федул, сучара, обижал вокруг троллейбуса, за деревом с Юркой схоронился, смотрит и ржёт...

Короче, водитель троллейбуса, не понимая что происходит, куда, мол, ток делся, решил сходить проверить. Одевается, в кабине своей, жилетку сверху, все как положено... и идёт смотреть. Заходит за машину и видит, как какой-то дятел стоит и держит его штанги снятыми с проводов...ну, он не долго думая, херась ему в рожу, тот на жопу и давай удивляться. Водитель штанги поймал, накинул и дальше поехал. А Федул с Юрцом ржут стоят, надрываются...

За столом раздался дружный смех, говорящий о том, что шутка Шурика засчитана и ему, в этот раз поверили.

- Ох, Шурик, мне б твои проблемы...- протянул дядя Толя, - допив своё пиво и ставя пустую кружку на стол.

- Борь, ну ты куда в последний раз плавал...ой, прости...ходил? - спросил Василий.

- Да, Боря, ну-ка поделись крайними впечатлениями! - поддержал его отец.

- Сходили сначала в Индию, в Бомбей, разгрузились там и обратно, с заходом в Туамасину на Мадагаскар, за кофе. Ну, и потом уже домой до Новороссийска. - Степенно отчитался дядя Боря.

- А в Бомбее что оставили? - прищурился отец.

- Да, так, кое-что...ты ж понимаешь, Коль, не могу сказать. Подписка, сам знаешь...

- Ясно, чего уж там...дружба народов...надо помогать. - кивнул понимающе отец.

И только сейчас, до тихонько сидящего за квасом Женькой дошло, что дядя Боря, так просто сказал, что он был на Мадагаскаре! Заходил, говорит, на Мадагаскар! Как будто, шёл с работы домой и зашёл в булочную...

- Дядь Борь, вы что правда были на Мадагаскаре?! - с расширенными глазами спросил Женька? - И в Индии, тоже?

- И не только там, уж поверь! - заулыбался дядя Боря, - Торговый флот СССР, где только нас не носит. А ты что, знаешь где Мадагаскар?

- Конечно! - посерьезнел Женька, - Я всю карту наизусть почти знаю. И где какая столица. На Мадагаскаре- Антанариву, например...

- Ещё одну «на» пропустил, - смеясь перебил дядя Боря, - АнтанаНАриву!

- Ой, да, - смутился Женька, - А Индии - Дели. У Египта - Каир, у Италии - Рим, у Греции - Афины...

Женька, волнуясь и сглатывая комок, начал вспоминать все, что смог запомнить, ежедневно и с упоением рассматривая свою карту, стоя на коленках на своём кресле, которое вечерами превращалась в узкую и не очень удобную кровать...

- Хватит! Верю, верю! - отмахиваясь и смеясь, остановил дядя Боря. - Ну, ты и молодец! Быть тебе моряком! Ну, или дипломатом, на худой конец...давай, Женька, мы ещё разок попаримся с дядьками, а потом мы ещё потолкуем с тобой. Ага?

Не принимавшие участие в этой беседе, но говорящие между собой о своих взрослых делах мужики, стали подниматься, выходить из-за стола и готовиться ко второму заходу в парилку.

- Ну, что ты с нами или тут посидишь, спросил у Женьки повеселевший отец.

- Па, можно я здесь посижу, порисую. Попроси у Макарыча листики и карандаши.

- Весь в мать! - пробурчал отец,- в баню не загонишь. Ладно, сиди, сейчас принесу. Когда придём- будем кушать! - сказал отец и пошёл к Макарычу...


...продолжение следует...или не следует...

Показать полностью
  •  
  • 116
  •  

Вязанный берет.

в

Я хочу обратиться ко всем моим подписчикам: Юля и Валера, не стесняйтесь, проходите, устраивайтесь поудобней...вон, табуретка у окна прикрученная стоит...Я сейчас вам грусную историю буду рассказать...


Женька очень давно этого не делал. Он очень давно не останавливался на дороге, чтобы подобрать попутчика...

По молодости и безбашенности, на своей первой убитой восьмерке, да и на нескольких следующих чуть менее побитых иномарках, он постоянно тормозил и довозил, кого за пару мятых купюр, кого из-за чувства солидарности, а кого и за пару красивых и бесстыжих глаз...Но по мере роста своего достатка, отраженного, в том числе и в марке, и годе выпуска своего очередного железного коня, становясь для окружающих все более солидным и независимым от обстоятельств человеком, Женька перестал сажать на дороге незнакомых людей.

Сам для себя он объяснял эту перемену двумя причинами.

Первая заключалась в том, что его жена, каким-то непостижимым образом всегда могла определить, что кто-то чужой сидел в машине. И дело было не в следах на коврике ( какие следы после мойки) или только ей уловимом постороннем запахе. Тут были задействованы какие-то другие рецепторы, отсутствующие у Женьки. Если он кого-то раньше подвозил по работе или просто встречался с кем-то по делам, обсуждая эти дела в своей машине, то он знал, что когда жена сядет на пассажирское кресло и обязательно задаст этот, казалось очень простой вопрос: «кого подвозил?», а он, вместо того чтобы так же просто ответить: знакомого Васю( ну, к примеру), мол, он попросил довести до дома, в последнее время ограничивался грубым: «неважно!», прекрасно понимая, что лишь усугубляет и без того натянутые отношения. Так вот, первая причина была в том, что ответив жене про то что он подвёз Васю, он обязательно услышал бы от жены следующий: «А зачем?». И вот на этот-то вопрос Женька и не мог ответить...верней, мог, но не хотел, так как на это ушло бы много времени и сил...

Вторая причина, по которой он перестал подвозить людей заключалась в том, что с ними надо было о чём-нибудь говорить. Хоть парой банальных фраз, да надо обмолвиться же. Какие-то глупые никчемные вопросы, на которые пришлось бы давать такие же ответы...Женька всё чаще стал сомневаться в своей нормальности из-за такого отношения к случайным людям. Ему стало казаться что всё о чем они говорят, могут спросить или только подумают,- все это неважно. Ему это ненужно, черт возьми...


И вот, он неспешно едет по загородной трассе в своей почти новенькой Ауди и краем глаза начинает улавливать что-то сначала неважное и ненужное, а потом постепенно преобразующиеся, в одиноко стоящую на автобусной остановке, старушку. В этом едва населенном пункте, в ожидании призрачного для этого времени автобуса, её худая фигура замерла в створе разинутой пасти полупрозрачной остановки. В темно-бардовом плаще, приходившимся когда-то очень давно в пору, а теперь висящий на своей хозяйке как на вешалке, в резиновых сапогах, всем своим видом доказывающих свою незаменимость для этих мест, в чуть виднеющихся из длинных рукавов артритных пальцах зажатые авоськи, наполненные пустотой и колыхаемые ветром. Но заставил Женьку остановиться не этот несчастный образ и даже не обреченность в ее облике, нет. Его остановил берет на ее голове. Ярко красный бесформенный берет крупной вязки. Такой же нелепый и незабываемый, какой был у его матери. Он и сейчас ещё наверно лежит где-то на пыльных антресолях в квартире его, теперь уже по настоящему, одинокого отца. Берет лежит на антресолях, а мать в могиле уже четыре...нет, пять лет...

- Вам до куда ехать? Садитесь, я подвезу. - предложил Женька через открытое окно, удивленной и растерявшейся пожилой женщине.

- Ой, да что Вы! - довольно бодро отмахнулась она сумками. - Не надо! Автобус уж скоро придёт, минут пятнадцать всего уж осталось. У меня сапожищи вон какие грязные, а у вас машина вон какая чистая... не надо, спасибо, сынуль...

К берету и знакомому с детства обращению «сынуль», добавилась та же что и у его матери черта,- эта необъяснимая, с точки зрения любого нерусского человека, причинно-следственная связь отказа от помощи...нельзя в грязных сапогах в чистую машину. Машину жалко, за сапоги стыдно. Женька почувствовал, что главный вращательно-поступательный принцип его жизни «не благодаря, а вопреки», начинает медленно, но верно раскручивать маховик его упёртости. « Я довезу её, куда ей надо. И я не буду мыть хренов коврик!», - твёрдо решил он.

- Ну, хорошо! Я возьму с Вас столько же, сколько бы вы заплатили за автобус. Думаю этого хватит на мойку коврика, договорились?- открывая пассажирскую дверь, с улыбкой на лице подытожил Женька.

Старушка, ухватившись за трубу остановки, тщательно и попеременно вытерла сапоги о пожухлую осеннюю траву, цепко подобрав подол плаща, бодро прокосолапила до машины и с довольным видом мягко плюхнулась в глубокое кресло, издав при этом задорно-протяжное «уух!»

- А у меня по пенсионному и ветеранскому на этот автобус двадцать рубликов всегошеньки стоит! - хитро подмигнув и обнажив явно вставную челюсть, поставила перед фактом она.

- Ну, вот как раз на коврик и хватит. И мы в расчете! - включая поворотник и отъезжая от остановки подыграл ей Женька.

- Меня Евгением зовут, а Вас?

- Дарья Ивановна! - представилась она. - Спасибо большое Вам Женечка, я прям не ожидала, честное слово! Сейчас разве кто останавливается старушкам, я уж не знаю как Вас и благодарить. Дай бог Вам здоровья, и детишкам вашим...есть же деточки у Вас? - с надеждой спохватилась Дарья Ивановна.

- Конечно! Два пацана! - не без гордости улыбнулся Женька. - Вам куда надо, скажите, я довезу. Не беспокойтесь и не благодарите Вы так. Все нормально. У меня есть время и мне не трудно, правда.

- Мне до Октябрьского, на рынок мне, - деловито и с задором обозначила она, - сын старший со своими приезжает завтра в гости, ага. Купить надо много чего. Он в Москве у меня, должность хорошая, невестка, Лидочка, тоже хорошая, дочки у них, тоже две, внучки значит, хорошо учатся...

Бабулька продолжала что-то бесконечно и взахлёб вещать о своих детях, внуках, их работе и отдыхе, потом о своём покойном муже и как, и где они познакомились, и как хорошо и дружно жили...и незаметно для себя и старушки, Женька стал делать то, что давно не делал. Вспоминать своё детство...


Он был поздним ребёнком в их обычной по советским меркам семье. Матери было хорошо за тридцать, когда Женька зачем-то появился на этот свет, а отец был младше её на два года. Может быть из-за этой разницы в возрасте он, как-то дико самоутверждаясь, сколько Женька себя помнил, измывался над матерью. А может просто из-за непривитых с детства самых малых культурных и семейных основ , так как сам он рос без отца в послевоенной глухой деревне, у него в крови, как будто, отсутствовал ген уважения. К жене, детям, соседям, начальству...ко всем. И даже к себе. Ну, разве есть хоть малая толика самоуважения у человека, который ввалившись в полусознательном состоянии домой, начинает матом орать на свою жену и ребёнка, а потом грозясь всех удушить и зарезать, падает на пол, через минуту начинает храпеть, а через десять мочится под себя...

Все своё детство и юность Женька провёл в качестве живого щита, заслонявшим своим тщедушным телом свою мать от своего отца, бросавшегося на неё в пьяном угаре, в какой-то необъяснимой нечеловеческой ярости по малейшему поводу. И лишь прижатые к тельцу ручонки, да подхваченный Женькой за матерью протяжный вой, сливавшийся в единое «ненааадоо», останавливал его отца у последней черты и возвращал сначала к чему-то человекообразному, а затем к недопитой бутылке. Пожалуй, самыми тяжкими в его детстве были те моменты, когда он на одну, а бывало и на две смены уезжал в пионерский лагерь. Пока все дети отдыхали и набирались сил, он, терзаемый переживаниями и нехорошими предчувствиями, свои силы терял. Пару раз, после четвёртого и шестого класса, его отцу на работе, толи поощрив, толи для «галочки», давали для Женьки путевки в очень далекие от дома пионерские лагеря, в которые из-за дальности, его мать так ни разу и не смогла приехать. Тогда Женька, в отличие от других пионеров, не поправился, а немного похудел. Тогда он мог только писать маме письма...Да, мы совсем забыли, что такое написать письмо на тетрадном листе в клеточку. Оставляя ошибки и помарки, где-то капнув слезой или оставив грязный отпечаток. На конверт, аккуратным и красивым почерком максимального уровня, написать два индекса и адреса «откуда и куда», облизать и криво приклеить марку, а затем прижав к груди, добежать до синего заветного ящика и, скрипнув крышкой, опустить в него, мысленно начав отсчёт...

Женька писал свои письма маме, а она писала ему. Каждый раз, многократно их перечитывая, Женька, за строчками о поспевающей на грядках клубнике на их даче или смешных проделках своего котёнка, пытался разглядеть одно...хватит ли ей сил дождаться своего маленького защитника.

Потом, вернувшись домой, он, не смотря на все мамины уловки, всё-таки смог разглядеть синяки на её руках и шее...

Терпение у Женьки лопнуло, когда ему было восемнадцать. Отец тогда, как говорила мать, бесился перед пропастью. Уйдя в очередной загул, он отравлял жизнь не только жене и сыну, но и своей матери, которая в тот момент жила вместе ними в их новой трехкомнатной квартире, наконец-то полученной ( да-да, тогда существовало понятие «получить квартиру», доставшуюся от государства за многолетний труд на одном предприятии) и беспощадно «обмываемой» отцом по этому поводу. Со словами: «- Это МОЯ квартира, пошли все нааахуй», - он подытоживал все попытки своих домочадцев повлиять на беспробудное пьянство. И вот, когда очередной скандал перерос в попытку рукоприкладства в сторону матери, Женькины нервы не выдержали. Два года занятий Дзю-до, а потом год упорных тяганий гантелей и штанги, превратили Женьку из щуплого пацана в крепкого молодого человека, который теперь, с какой-то застилающей глаза пеленой, и, беспрерывно повторяя «это тебе за мать», стал бить своего отца...

Когда крики матери «Женечка, не надо, хватит» вернули его в эту реальность, отец, с глазами, не верящими тому что только что случилось, вытирая окровавленный рот, беззубо шепелявил проклятия и грозил урыть...

Женька тогда на несколько месяцев ушёл жить к своей бабушке по маме, потом, как-то, все затихло, затаилось, заросло, но оставило свой след на всей их жизни...Главное, что отца, теперь и впредь, подошедшему к черте, что-то вовремя останавливало. Останавливало, разворачивало и уводило спать, с бессильной злобой что-то пытаясь забыть...


...- Ну, вот и приехали! - вернул его в свою машину голос Дарьи Ивановны, - Вот и рынок. Ой, Женечка, большое Вам спасибо! Как же Вы мне помогли.

- Да, перестаньте, мне не трудно и даже полезно было! Уберите свои деньги, пожалуйста, я ж пошутил. - отмахнулся он от протягиваемых ему 50 рублей, - всего Вам хорошего и здоровья побольше, Дарья Ивановна!

- И тебе, сынуль, всего самого лучшего, дай Бог...есть же хорошие люди на свете...- вылезая из машины и перекрещивая сначала панель, потом Женьку, а когда вылезла, то уже всю машину, провела обряд старушка.

Потом наклонившись к проему двери, очень внимательно и нежно посмотрела на Женьку и сказала:

- Ты, сынуль, брось все свои дела и съезди на могилку мамы своей. Скучает она. Посидите поговорите немножко... И отца своего навести дома. Простил он тебя давно...и ты его прости. Недолго ему уже горевать одному осталось...Ну, дай Бог!...побегу на рынок...

Показать полностью
  •  
  • 169
  •  

Великая сила искусства. ...или всё-таки не едут лыжи?!

Великая сила искусства. ...или всё-таки не едут лыжи?! Мастера исскуства, Дорого, Нам бы их проблемы, Длиннопост
Великая сила искусства. ...или всё-таки не едут лыжи?! Мастера исскуства, Дорого, Нам бы их проблемы, Длиннопост

Пикассо, если что...

Показать полностью 2
  •  
  • -1
  •  

25 вещей, которые делают жизнь проще (посмотрите, вдруг что-то пригодится)

Лучшие вещи для жизни — те, которые просты в использовании, позволяют лучше спать, работать и в целом упрощают ежедневную рутину. Приложение Pandao до краев наполнено такими товарам, о которых вы, возможно, даже не знали, но теперь захотите себе. Одобрено Лигой лени на Пикабу (с комментариями адмодера @fromNovosibirsk).


1. Внешнее зарядное устройство с солнечной батареей

Название говорит само за себя. Батарея, которая получает энергию непосредственно от солнечного света. Она может быть полезна в поездке или когда нет доступа к электроэнергии.

ЛЛ: Спасение для ленивых людей: больше не надо искать кафе с розетками, просто сядьте на лавочку и поверните устройство к солнцу. Всё.

25 вещей, которые делают жизнь проще (посмотрите, вдруг что-то пригодится) Длиннопост
Показать полностью 24
  •  
  •