Необходимо войти или зарегистрироваться

Авторизация

Введите логин, email или номер телефона, начинающийся с символа «+»
Забыли пароль? Регистрация

Новый пароль

Авторизация

Восстановление пароля

Авторизация

Регистрация

Выберите, пожалуйста, ник на пикабу
Номер будет виден только вам.
Отправка смс бесплатна
У меня уже есть аккаунт с ником Отменить привязку?

Регистрация

Номер будет виден только вам.
Отправка смс бесплатна
Создавая аккаунт, я соглашаюсь с правилами Пикабу и даю согласие на обработку персональных данных.
Авторизация

Профиль

Профиль

Diskman

Diskman

Пикабушник
18 255 рейтинг
215 комментариев
157 постов
50 в "горячем"
Показать полную информацию

Парапсихология

Diskman в CreepyStory
Парапсихология Георгий Немов, Мистика, Длиннопост

Советский союз, середина восьмидесятых, небольшой городок Ильичевск где-то в медвежьем уголке необъятной страны. Груженые авоськами, мы с Петрушей срезаем дорогу к автобусной остановке. Путь лежит через пустырь.


На краю пустыря у подножия многолетних высоченных тополей горько плачет мальчик лет пяти. Сердобольный Петруша немедленно направляется к источнику громких рыданий и, опустив на землю тяжелые сумки, наклоняется к горемыке:


- И кто это тут ревет на весь город? Кто тебя обидел?


В сложенных книжечкой ручках малец демонстрирует Петруше окровавленный трупик птички и, захлебываясь слезами, кратко излагает суть трагедии:


- Онииии...убилиии!!! - тычет он пальцем в стайку подростков с самодельными рогатками, которые стояли в стороне и посмеивались над рыдающим пацаненком.


Петруша перевел взгляд на банду юных хулиганов, и на его немного детском лице, выдававшем синдром Дауна, проступили черты гнева.


- Не плачь, малыш! Сейчас я оживлю птичку, а потом мы зададим перца этим бандитам, - взяв из рук ребенка застреленную птичку, по-доброму просююкал Петруша. Затем он присел на корточки, поднес убиенную птицу прямо ко рту, и стал что-то шептать.


Шпана с рогатками, скептически ухмыляясь, рассматривала странного человека, который возился с мертвой птицей. Малыш, видимо тоже не веря в чудо, продолжал громко рыдать, стоя рядом с Петрушей.


Ну а я, сообразив, что сейчас начнется самое интересное, поставил полные авоськи на травку и стал наблюдать за происходящим с наиболее выгодного ракурса.


Петруша вытянул руку вверх и разжал ладонь, птичка вспорхнула в воздух и, чирикнув что-то задорное, полетела по своим делам.


Как-же быстро у детей может меняться настроение! Рыдания оборвались на вдохе, а дальше... разразился звонкий смех. На лице засияла улыбка, и мальчуган запрыгал от радости.


У хулиганов мигом пропали ехидные ухмылки. Вытаращив глаза и открыв рты, они со страхом смотрели то на Петрушу, то на небо, куда упорхнула птаха, которая минуту назад была мертвой.


Петруша, воспользовавшись таким замешательством, схватил с земли хворостину и с криком «Вот я вам сейчас задам!» решительно побежал в сторону юных лоботрясов. Те с воплями кинулись врассыпную, побросав рогатки.


Возвращение Петруши с поля несостоявшейся битвы было по-Голливудски эпичным. Он медленно шел назад с гордо поднятой головой, а мы с мальчуганом смотрели на него, как на настоящего героя.


Трофейные рогатки он забрал с собой и, вынув из сумки огромную печенюху, торжественно вручил ее уже совершенно счастливому малышу.


Затем посмотрел на меня снизу вверх и произнес:


- Ну что Саныч, пошли на остановку, нам еще до больницы пилить.


Петр Стрижак, он же Петруша или, когда накосячит, «Петрушка». Является пациентом психиатрической больницы закрытого типа номер 00013, в которой я работаю заместителем главного врача.


Раньше наша больница была совершенно обыкновенной психушкой, которая находилась в живописном сосновом бору в семи километрах от города Ильичевск. Простые смертные доехать до нее могли только на автобусе номер восемь, на который мы с Петрушей сейчас и спешили. Сойти следовало на остановке под названием «Больница». Еще через три километра автобус номер восемь доезжал до своей конечной остановки, где располагалась колония строгого режима. Остановка у «зоны» расплывчато называлась «Конечная».


До того момента, как Ильичевская психбольница стала учреждением закрытого типа, ее пациентами были самые разные граждане, диагноз которых подразумевал длительное стационарное лечение.


Плюс немалый процент больных поставляла находящаяся неподалеку «зона», ведь в подобных заведениях у людей нередко случаются нервные срывы и другие проблемы с психикой.


Но несколько лет назад все сильно изменилось. Больницу взял под свой контроль Комитет государственной безопасности, главврачом был назначен Игорь Михайлович, доктор в звании майора.


Нас фактически засекретили, а всех пациентов расквартировали в других стационарах.


Все это произошло потому, что в нашу больницу стали свозить для углубленного изучения со всей страны совершенно необычных больных. Поразительными были не их диагнозы, а то, что умели делать эти психически неуравновешенные люди.


Петруша, которого привезли к нам из психбольницы города Красноярска, был одним из них, и он умел ненадолго оживлять погибших животных. Собственно, это было не оживление, а скорее зомбирование. Каким-то непостижимым способом он мог заставить умершее животное еще несколько минут после смерти двигаться и выполнять его команды.


Когда мы в первый раз увидели, как встал и побежал огромный дохлый кот, которого пару часов назад переехал грузовик и переломал ему почти все кости включая позвоночник...


Нет, не было никакой ошибки, эксперимент по изучению феномена Петра Стрижака проводился по всем правилам, мы ведь все тут медики, а кое-кто даже с погонами.


Смерть кота была диагностирована и запротоколирована по всем правилам. Тем более, с такими повреждениями опорно- двигательного аппарата и внутренних органов...


В общем, когда кот, пошатываясь, встал, медсестра Наташа брякнулась в обморок. Пока ее приводили в чувства, труп подопытного животного выпрыгнул через окно во внутренний двор больницы и около трех минут бегал с выпученными глазами вдоль высоченного кирпичного забора, что окружал прилегающую территорию. Потом свалился и… теперь уже окончательно умер.


- Все, теперь можно закапывать, больше его оживить не получится, вся энергия вышла, - произнес Петруша, указывая пальцем на лежащий в кустах труп кота.


Петруше было около тридцати лет и, не смотря на ярко выраженный синдром Дауна и признаки легкой формы шизофрении, рассуждал он вполне логично. Помню, я спросил тогда у него:


- Петя, а что значит «вся энергия вышла?»


- Ну, знаешь, Саныч, это как батарейки в фонарике... Когда они садятся, то лампочка не горит, но энергии в них еще немного осталось. И если их вынуть и зубами немного сдавить, то фонарик еще чуток поработает, а потом батарейки можно выбрасывать. Вот и тела умерших, они как батарейки, в них всегда остается остаточная энергия, и тело можно запустить еще на несколько минут.


- Но как, пес тебя подери, ты это делаешь?! - поразился я.


- Не знаю, Саныч… Просто прошу мертвое тело об одолжении, и оно выполняет мою просьбу.


Вот приблизительно так и проходили эксперименты с прибывшими в наш, теперь уже секретный, стационар душевнобольными пациентами, которые обладали различными феноменальными способностями.


То, что больница стала закрытой, очень положительно подействовало на атмосферу внутри учреждения. Взаимоотношения стали какими-то теплыми и даже семейными.


Во-первых, пациентов стало гораздо меньше. Всего семеро «особых» - это те, кто обладал необъяснимыми способностями, и трое «зеркальных» - это обычные душевнобольные с диагнозами, как у «особых».


«Зеркальных» оставили для того, чтобы мы могли сравнивать их показатели с показателями «особых» и фиксировать расхождения.


Во-вторых, в стационаре не осталось буйных, и бытовые условия остальных значительно улучшились. Все решетки внутри здания убрали, был произведен капитальный ремонт больницы, и каждый пациент теперь обитал в одноместной палате.


В-третьих, к нам постоянно приезжали командированные профессора и неделями жили у нас, изучая «особых» при помощи всего мыслимого и немыслимого медицинского оборудования, которое в изобилии завезли в нашу скромную обитель. А перед лицом таких важных гостей пациенты должны выглядеть опрятно, поэтому уход за ними был уровня «люкс». Все они щеголяли в новеньких пижамах и тапочках.


Зарплата медицинского персонала возросла на порядок, с формулировкой - «за секретность». С каждого была взята подписка о неразглашении.


В такой семейной атмосфере стали зарождаться свои традиции. Например, мы стали отмечать Дни рождения пациентов и медиков торжественным чаепитием в столовой с полагающимися в такие моменты тортиками и прочими деликатесами, для закупки которых в город, как правило, командировали самого ответственного медика, то есть меня. А я брал себе в помощники самого ответственного пациента, коим без сомнения считался Петруша.


Таскать за собой по городу душевнобольного пациента, да еще такого секретного, было, конечно, нарушением режима, но на это смотрели сквозь пальцы. Петр действительно заслуживал всеобщего доверия и, переодевшись в «штатское», частенько помогал медперсоналу по хозяйству. Естественно, надо было предварительно «отпросить» его у главврача.


Сегодня День рождения у самой симпатичной и доброй медсестры Натальи. И мы с Петрушей, обойдя все магазины и не забыв забежать на рынок, груженые под завязку спешили положить купленный провиант на алтарь торжества, а букетик цветов - в руки его виновницы.


- Петя, ты про птичку никому не рассказывай, а то нам с тобой от Игоря Михайловича влетит, - предупредил я, когда мы уже подъезжали к нашей остановке.


- Хорошо, Саныч. Буду молчать, как рыба в чемодане.


- Хоть птичка и полетела умирать, но ребенка ты порадовал. Пусть думает, что она ожила. Я прямо горжусь тобой, - похвалил я улыбающегося Петрушу. - Да и хулиганам урок будет.


Автобус, подняв облако пыли, остановился на нашей остановке. Выбравшись из его раскаленного летним зноем чрева, Петруша выбросил трофейные рогатки в урну, и мы вперевалочку, как два груженых верблюда, двинули к воротам проходной.


Официальная часть банкета прошла как обычно. Все поздравляли Наташу и поднимали за ее здоровье бокалы с чаем.


Гена по прозвищу «Домовой», являясь тайным поклонником Натальи, прочитал стихи собственного сочинения.


Кристально-чистою росою


Слеза с ресницы упадет.


Душа стремится быть с тобою,


Судьба-злодейка - не дает.


Ты в белых ризах, точно ангел,


Затмила в небе Солнца свет.


Звучит твой голос, словно песня,


Когда зовешь ты на обед.


Томлюсь я, будто Квазимодо,


Сраженный чистой красотой.


И каждый день я жду обхода.


О, Эсмиральда, будь со мной!


После чего наш поэт преподнес имениннице букетик цветов, которые самолично нарвал в клумбе у главного входа. Стихи всем очень понравились, и Геннадий был вознагражден длительными и бурными овациями.


Геннадия Берестова перевели к нам из Тамбовской области. Помимо целого букета психологических расстройств, он обладал умением пропадать из любого помещения. Не помогали ни решетки на окнах, ни железные двери, закрытые снаружи на замок. Гена временами просто исчезал из больницы и бродил по окрестностям, пока его не отлавливали и не возвращали назад.


В нашем случае он любил бродить в развалинах частного сектора по улице Островского. Там ребятишки часто играли в «войну». И, когда среди руин внезапно появлялся Гена, они с криками «Домовой! Домовой!» в панике разбегались кто куда.


Потом в милицию поступал звонок от разгневанных родителей, а через пару часов растрепанного Геннадия недовольные стражи порядка привозили к нам и со словами «Лучше следите за своими пациентами!» передавали беглеца главврачу под расписку.


Ни под каким предлогом Гена не показывал, как он это делает. Если же какой-нибудь настойчивый профессор пытался на него давить, то подобный эксперимент, как правило, заканчивался истерикой, после чего Геннадию приходилось колоть успокоительное и с помощью двух здоровых санитаров привязывать к кровати.


Я заметил, что в привязанном состоянии Гена исчезать не мог.


А на мои осторожные вопросы он отвечал так:


- Видишь ли, Саныч… Вы все существуете в трех измерениях, а я имею доступ к четвертому. Вот через него-то я и перехожу с одной точки пространства в другую.


- Но как ты в него входишь, в это четвертое измерение?


- Очень просто, оно ведь всегда рядом. Просто вы его не видите. А раз не видите, то и делать вам там нечего.


На этом его откровения заканчивались, и больше он ничего не пояснял, продолжая периодически пропадать из засекреченной психбольницы.


Но однажды мне удалось найти к нему подход. Смекнув, что Гена «Домовой» неровно дышит к Наталье, я решил пойти на хитрость.


Условия для этого совпали идеально. Наш главврач, Игорь Михайлович, решил взять отпуск и, уехав плескаться в море, естественно, оставил меня за главного. А через пару дней Наташа прибегает с заявлением на отпуск раньше графика. Дескать, срочные дела появились, бабушку надо навестить, подпишите, пожалуйста.


Ну, я смекнул и говорю:


- Наташ, подпишу. Без проблем. Но – давай, услуга за услугу: я тебе подпись, а ты с Геной «Домовым» в кино сходишь.


- Странная у Вас просьба какая-то, Сергей Александрович...


- Да ты не переживай, это для науки надо. Просто я уверен, что ради этого “Домовой” покажет мне, как он умудряется пропадать из закрытых комнат.


- Н-ну хорошо... если для науууки... Так и быть, свожу его в кино. Только одежду ему надо будет подобрать соответствующую... Не в пижаме же его выгуливать.


- За это не переживай, костюмчик я обеспечу, - радостно заверил я и, подписав заявление, побежал искать «Домового».


Гена нашелся в палате у Леонида Ивановича, с которым он разыгрывал партию в шахматы, и о способностях которого я расскажу позже. Не дав Геннадию опомнится, я выдернул его из мира шахматных баталий и буквально утащил в процедурный кабинет, который в это время пустовал.


- Саныч, ты чего? Клизму мне собрался делать? - заволновался «Домовой».


- Нет, еще лучше! Хочешь в кино с Наташей сходить?


- Конечно! Саныч! Спрашиваешь! - задыхаясь от восторга, пролепетал он.


- Услуга за услугу! - повторил я формулу, которая уже принесла мне сегодня удачу. - Ты показываешь мне свое четвертое измерение, а Наташа идет с тобой в кино.


Лицо Гены стало серьезным, и он задумался. Слишком трудный выбор я ему предлагал.


Немного помолчав, он выдавил:


- Ладно, Саныч, покажу. Только ты поклянись, что никому не расскажешь. Это только мое измерение, я никому его не показываю! Только мое, мое!


Я почувствовал, что Гена начинает волноваться, и стал его успокаивать:


- Ну, конечно, я никому не скажу! Только краем глаза гляну, и все! Оно всегда будет только твоим, и я лично прослежу, чтобы туда никто не совался. А потом я дам тебе свой костюм, и ты с Наташей пойдешь в кино.


- Спасибо, Саныч! - снова заулыбался Гена.


- Тогда сегодня вечером мы с тобой закроемся в моем кабинете, и ты покажешь, как ты попадаешь в четвертое измерение.


- Хорошо, Саныч.


Я просто ликовал в предвкушении открытия «мирового» значения и не мог дождаться отбоя.


Ровно в десять часов вечера, разогнав всех пациентов по палатам, я позвал Гену в кабинет и для чистоты эксперимента закрыл дверь на ключ.


- Саныч... Я никому не показывал... Не знаю, как на тебя подействует, - заметно волновался он.


- Не томи, Гена. Говори, что делать-то?


Гена встал посреди кабинета, взял меня за руку и произнес:


- Просто иди за мной.


Потом он сделал пару шагов, как будто обходил какой-то угол, при этом ведя меня за собой. Я повторил движение и тут... Тут я совершенно не понял, что произошло. У меня на мгновение сильно закружилась голова, и мы вошли в какой-то тоннель.


Я потряс головой, не веря своим глазам, и просто обалдел от увиденного. Мы находились в освещенном тоннеле с гладкими белыми стенами, которые сверху сходились полукругом. Прохладный воздух отдавал сыростью. Узкий и невысокий тоннель уходил куда-то в бесконечность.


- Гена, мы гдеее? – озираясь, произнес я.


— Это оно, Саныч. Четвертое измерение.


- Откуда в моем кабинете тоннель, Гена?


- Саныч, этот тоннель есть везде. И в твоем кабинете, и в моей палате. И в любой точке пространства. Это как длинна, ширина и высота: они всегда с нами, где бы мы ни были. Этот тоннель тоже всегда с нами. Только вы его не видите, а я вижу.


- Блин, у меня сейчас мозги закипят, как тоннель может быть всегда с нами...


- Лучше не парься, Саныч, а то правда с катушек съедешь. Просто принимай как есть и иди за мной, я сейчас нас к развалинам выведу, что на улице Островского.


Гена зашагал вперед, и я двинул за ним. Вскоре мы пришли к разветвлению и свернули направо, потом еще и еще раз свернули. Геннадий шел уверенно, и я старался не отставать.


Чистые бетонные полы под ногами. По краям стены - как будто вчера выбеленные известкой. Иногда мы проходили сквозь большие помещения с рядами новеньких двухъярусных кроватей. Толстенные стальные двери висели на массивных петлях в проемах. Они были распахнуты, и в какой-то момент я понял, что эти катакомбы мне напоминают.


Еще в школе на уроках начальной военной подготовки нас водили в бомбоубежище, где мы тренировались «на время» надевать противогазы и изучали всяческие инструкции, в которых пояснялось, как вести себя в случае ядерной бомбардировки.


Именно то самое бомбоубежище я сейчас и вспомнил. Эти катакомбы были точно такими-же, только, судя по тому, сколько мы тут бродим, — они просто огромны. Но... Ведь я точно знаю, что под нашей больницей нет никаких бомбоубежищ. Этот факт еще больше сбивал меня с толку.


Через какое-то время я стал замечать, что встречаются не только чистые и освещенные тоннели. Некоторые разветвления вели в старые и темные ходы с лужами на полу. В них с потолка капала вода и несло тухлятиной. Туда совершенно не хотелось соваться.


Иногда вдоль стен тянулись толстые кабеля, в залах были видны короба вентиляции и трубы. Все коммуникации покрывала новенькая зеленая краска.


Когда мы вошли в очередной зал с кроватями, я увидел человеческий скелет в полуистлевшей одежде. Он сидел, прислонившись к стене.


- Гена, это кто? - тыча пальцем, спросил я.


- Не знаю, Саныч, тут такое встречается. Видимо, какой-то бедолага не смог выбраться.


- Так тут можно застрять навсегда?


- Да ты не переживай, Саныч. Со мной не пропадешь, - как-то неуверенно пробормотал Гена.


Не знаю, сколько времени мы плутали по бесконечным тоннелям и залам, но в одном месте Гена вдруг остановился.


- Ага, вот видишь, Саныч, выход! - радостно ткнул он пальцем в пустоту.


Я ничего не видел, но Гена взял меня за руку и потянул за собой.


Снова приступ головокружения, и опа – фокус! Мы стоим посреди камеры с заключенными. В маленьком окне решетка. На двухъярусных шконках сидят зеки. За столом двое играют в нарды. Торсы голые и все синие от наколок.


Тот, что постарше, видимо - смотрящий, аж перекрестился, когда увидел, как мы из стены вышли. Остальные сидельцы рты пооткрывали и пялятся на нас, как на нечистую силу.


Тут я возьми, да и ляпни дрожащим голосом:


- Домовой, давай назад, мы не туда попали.


Гена и сам понял, что оплошал, развернулся, потянул меня за руку, секундная потеря ориентации в пространстве и бац - мы снова в тоннеле.


- Пардон, Саныч. Ошибочка вышла, сейчас все исправим.


Еще минут пять блужданий по тоннелям, и очередной переход в пространстве выкинул нас прямо в развалины на улице Островского.


- Ну, вот! Я же говорил, все будет в порядке, - обводя победным взором ночные руины, изрек “Домовой”.


- Гена, давай назад… У меня нет желания тут бродить, тем более - ночью.


- Как скажешь, Саныч, - вздохнул Геннадий и опять затащил меня в “четвертое измерение”.


Еще минут сорок блужданий по катакомбам, и мы снова в моем кабинете. Сказать, что я был ошарашен, - это ничего не сказать.


В голове роилась туча вопросов, и в тоже время было не понятно, что конкретно может пояснить Геннадий.


- Я как-то по-другому представлял себе четвертое измерение, что-то вроде огромного пространства или целого мира. Так описывают его в фантастических книгах, - начал было я.


- Ты знаешь, Саныч, мне кажется, что оно такое, каким его представляет входящий. Если бы у тебя был в него доступ, то оно выглядело бы точно так, как ты описал. А вот я, например, в первый раз попал в него по дороге в подвал. Меня санитар попросил помочь принести из подвала кровать, я с ним пошел. Смотрю – справа проход какой-то странный. Санитар мимо прошел, а я в него - нырь! Выбрался в паре километров от больницы. С тех пор это «четвертое измерение» у меня всегда имеет вид бесконечных подвалов.


- То есть, по-твоему, тот, кто может в него проникать, сам его и творит? - недоумевал я.


- Не совсем так. Оно существует независимо от нас, но вид принимает именно такой, каким его представляет входящий.


В ту ночь мы с Геной беседовали почти до утра. Меня охватил азарт ученого, к тому же - надо было пользоваться моментом, пока Гену пробило на откровенность.


Вот такой у нас контингент, что ни пациент - то философ. Но самым главным философом считался упомянутый ранее Леонид Иванович.


Умнейший человек, бывший учитель физики в школе села Знаменское.


Много раз за партией в шахматы я засиживался с ним допоздна. В процессе игры дискутировали на темы мироздания. Я, как атеист, был уверен, что человек исключительно материален, и нет у него никакой бессмертной души. А после смерти человек выключается, как холодильник или телевизор, и личность просто перестает существовать.


Но Леонид Иванович частенько ставил меня в тупик простыми вопросами. Например, однажды он спросил:


- Саныч, скажи, что такое мысли?


- Ну, это электрохимические реакции в коре головного мозга, - как учили в медицинском институте ответил я.


- А может ли человек управлять этими реакциями? - хитро прищурился он.


- Ну, конечно, человек управляет своими мыслями! Вот, я играю с тобой в шахматы и понуждаю себя мыслить над следующим ходом, значит - управляю своим мыслительным процессом.


- Тогда скажи, пожалуйста, Саныч, а при помощи чего человек управляет своим мыслительным процессом?


И тут я понял, что попал в ловушку. Если я скажу, что при помощи других мыслей, то он спросит: «А теми мыслями как человек управляет?» Получится какая-то бесконечная матрешка, глупость которой была очевидна.


А если я скажу, что ничем не управляет, то буду противоречить самому себе.


- Не знаю, - процедил я после раздумий.


- Вот оно, где душа прячется! - радостно заключил Иваныч, ставя мне мат.


В психбольницу Леонид Иванович попал после того, как с ним приключилась весьма странная история, в которую, честно говоря, мало кто верит. Всему виной была его страсть к ночной рыбалке. Сам он рассказывал об этом так:


- Собрались мы как-то с Трофимычем на речку порыбачить в ночь. А Трофимыч возьми, да и захворай. Простыл, видать, где-то и слег с температурой. И дернуло же меня в тот раз одному пойти. Страсть как порыбачить хотелось. Речка совсем недалеко от села, минут пять ходу.


Смеркалось. Я отплыл в лодке на середину реки. Вокруг тишина и благодать. За рекой лес стоит стеной. В воде луна отражается.


Сначала по мелочи пару рыбешек вытянул, а потом как дернуло что-то увесистое! Думал, удочку из рук вырвет. Пару минут вытянуть не мог, а потом раз - и ослабло. Ну, думаю - сорвалась рыба. Вот досада.


Вытащил крючок, а на нем поблескивает что-то. Смотрю - амулет какой-то странный. Цепь, вроде как серебряная, а на ней здоровенный клык висит черного цвета, полированный, аж блестит, и тяжелый, будто из камня выточен. Сунул в карман, дома при свете разгляжу повнимательнее.


Снова удочку закинул и за поплавком слежу. А он слегка подергивается, но не ныряет. Я глаза от него не отрываю, а боковым зрением вижу - вроде в лодке кто-то плывет в мою сторону по течению. И главное - звука весел не слышно. Ну, думаю, рыбаки. Наверное, в лодке уснули, вот течением их и несет.


Затем улавливаю вторую, третью, четвертую лодку. Плывут в абсолютной тишине прямо на меня. Я глянуть захотел, да голова не поворачивается, и глаза от поплавка оторвать не могу. Вроде как парализовало меня. Только боковым зрением вижу, что лодок уже штук двадцать ко мне плывет. И ни единого звука. Как будто вымерло все вокруг. Тут меня страх пробил от беспомощности.


Сижу ночью в лодке посреди реки, ни встать, ни пошевелится не могу, обездвижен полностью, словно поплавок меня гипнотизирует. А краем глаза вижу, как на меня медленно целая армада надвигается.


Через минуту этот страх уже казался мне детским лепетом, потому что началось такое, от чего вместо крови по венам побежал чистый ужас.


Когда лодки поравнялись со мной, то я увидел, что это вовсе не лодки, а гробы. Они были в разном состоянии. Некоторые новые, с крышками. А многие совсем ветхие, открытые, и с истлевшими останками. Мне показалось, что их сотни.


Окружив мою лодку со всех сторон, они глухо ударялись в борта и со скрежетом проплывали впритирку. Вся гладь воды вокруг меня заполнилась плывущими гробами. Один за другим они плыли передо мной, и я не в силах отвести взор, был вынужден разглядывать их полусгнившее содержимое.


В какой-то момент моя лодка сорвалась с якоря, и я поплыл вместе с этой жуткой процессией. Волосы зашевелились на голове, когда я понял, что не могу даже кричать от страха.


Между тем, эскорт мертвецов сопроводил меня до ответвления реки. Этот рукав уходил влево вглубь леса, и я готов поклясться, что этой протоки никогда тут не было. Ну, не разветвляется наша речка! Я ее как свои пять пальцев знаю. Тем не менее, мы плыли!


«Может я сплю?» - мелькнуло в голове. А ведь даже ущипнуть себя не могу. Сижу как истукан и смотрю на поплавок.


Не знаю, сколько мы проплыли по несуществующему ответвлению, но в какой-то момент мою лодку прижало к берегу, и она остановилась. Потом я почувствовал, что могу повернуть голову, и увидел, что плавучее кладбище уплыло дальше по течению, и я остался один. Старая лодка плохо перенесла многочисленные столкновения, и в нее стремительно поступала вода. Кое-как расшевелив конечности, я выбрался на берег. Меня просто трясло от страха. Вокруг лес, темно. Где нахожусь - не знаю. Состояние - хуже некуда.


Вдруг - вижу избушку недалеко от берега, в окошке тусклый свет мерцает, как от свечи. Ну, думаю, пойду на ночлег проситься. Другого выхода нет. Уж страшнее того, что со мной произошло, быть не может.


Эх как же я ошибался.


Подхожу к двери, стучу, а она сама открывается. Я хрипящим голосом кричу в хату: «Хозяин! Есть кто дома?! На ночлег пустите, заблудился я!» В ответ тишина. Вхожу без приглашения, а в избе прямо посреди комнаты стол стоит, и на нем лежит кто-то. Огарок свечи на полу горел тускло, и я не мог разглядеть лежащего. Медленно подхожу ближе и наклоняюсь над столом.


На столе лежит старый дед, лицо морщинистое, а кожа как кора древесная. Вдруг этот дед хватает меня обеими руками за голову и говорит: «Ты амулет добровольно принял, значит быть тебе Лешим вместо меня. Я умираю, а ты силу мою прими».


Потом рот свой открыл, и оттуда низкий такой звук пошел, вроде гортанного бурятского пения. Я попытался голову вырвать из его рук, но тщетно, пальцы у него - словно ветки: держат так, что не вырвешься. Чувствую, что от этого пения у меня вибрации в мозге пошли, а ощущения такие, будто вселяется кто в тело. Паника жуткая охватила, а убежать не могу, зафиксирован намертво.


Не знаю, как я додумался, но амулет из своего кармана вынул и в рот этому Лешему засунул. Тот кашлять стал так, что изба запрыгала. Мотом ручищами в рот к себе полез, доставать коготь.


Я, воспользовавшись моментом, так из избы рванул... Откуда только силы взялись! Не знаю, сколько я пробежал тогда по ночному лесу, но в конце упал без чувств. Очнулся в больнице. Говорят, меня три дня искали.


Вот такую историю поведал мне Леонид Иванович, когда мы играли с ним в шахматы. Он рассказывал ее много раз, а все пациенты слушали, открыв рот, и верили каждому слову.


Но самым поразительным было то, что после описываемых им событий у него, помимо солидного списка психологических расстройств, появилась способность видеть внутренние органы людей, словно рентген-аппарат. Именно поэтому он и попал в наш секретный дурдом.


Персонал быстро сообразил, как использовать такую способность Леонида Ивановича, и все стали водить к нему своих родственников. А он глянет на человека и выдает диагноз: «У вас киста в левой почке». Или: «Язва у вас, батенька, в желудке. Срочно лечить надо».


Диагнозы Леонида Ивановича всегда подтверждались: если он видел камень в почке, то так оно и было. Вот только секретность нашего заведения очень страдала от бесконечного наплыва больных родственников и знакомых. И по Ильичевску вскоре поползли слухи, что в нашей психбольнице над пациентами жуткие опыты проводят. Вот такое вот «сарафанное радио».


© Георгий Немов


Продолжение в комментариях...

Показать полностью

Человек, которого не смогли повесить.

Diskman
Человек, которого не смогли повесить. История, Копипаста, Длиннопост, Текст

23 февраля 1885 года, 6 часов 58 минут. Священник тюрьмы в Экзетере, Англия, судья и старший надзиратель входят в камеру осужденного на смерть Джона Ли. чтобы его разбудить. Сперва должен выполнить свою работу священник. И сегодня первая казнь в его жизни. Он, конечно, страшится — и любой может его прекрасно понять. Вчера в тюрьме возводили виселицу, прямо напротив его часовни, и каждый удар молотка буквально пронизывал его с головы до пят.


За сорок лет несения духовной службы в графстве Сассекс он получил хорошую практику, и вся его чувствительная натура ныне протестует против одной мысли о том, что он должен принять участие в этом «спектакле». Но такова его работа: быть рядом, когда кто-то умирает. Быть рядом, когда умрет Джон Ли. Быть рядом с ним и молиться о спасении его души.


К большому изумлению священника, осужденный встречает троих вошедших широкой ухмылкой:

— А, это вы наконец? Что, уже пробил мой час? Что ж, господа, начинайте!

Священник спрашивает у него, не желает ли он прежде всего исповедаться.

— А зачем? Мы определенно скоро увидимся снова! Четверо мужчин проходят во двор к виселице, где мистер Берри, «заплечных дел мастер», связывает осужденному руки за спиной. Священник начинает бормотать молитвы, поднимается на несколько ступенек и занимает место, которое ему предназначено по закону.

— Вы хотите что-нибудь сказать? — спрашивает судья у осужденного. Джон Ли твердым голосом отвечает: — Нет, ничего.


Все дальнейшее происходит очень быстро: палач накинул белый капюшон на голову преступника, укрепил у него на шее веревку и подал знак помощнику. Священник закрыл глаза и забормотал молитвы еще чуть громче. Помощник дернул за шнур защелки — но люк под осужденным не провалился! На пару секунд воцарилось молчание. Палач опомнился первым и дал еще один знак помощнику. Джон Ли был освобожден от веревки и капюшона. Он бледен, но — да, он почти развлекается происходящим.

— Привет, это снова я! — И он замечает пастору, который стоит рядом с ним на трясущихся коленях: — Я же вам говорил, что мы скоро увидимся снова!

На помосте виселицы мало места. Священника и осужденного просят спуститься вниз. Надо проверить механизм. Палач и его помощник принимаются за отладку. Но все работает — защелка отходит, как ей полагается, и люк с глухим стуком падает вниз. Мистер Берри, палач, извиняется: — Мне правда очень жаль… но мы должны проделать это еще один раз.

— Так делайте! Выполняйте свою работу! — произносит Джон Ли совершенно небрежно.

На него снова надевают белый капюшон и на шею накидывают веревку. Священник закрывает глаза и опять бормочет молитвы. Палач подает знак. Его помощник дергает за шнур. Защелка движется, и люк снова застревает и не открывается!

Ну довольно! Судья сверлит палача гневным взглядом. Защелка опять задвигается, веревку и капюшон снова снимают. — Отвести осужденного в камеру! Пока надзиратели ведут Джона Ли, священник возвращается в свою часовню и молит Господа, чтобы ОН простил несчастного, уже дважды перенесшего смертный страх.

Между тем палач лихорадочно работает. Механизм еще раз проверен. Все функционирует безупречно: защелка выдвигается, и люк откидывается вниз. Мистер Берри даже сам встает на люк, хватается за веревку обеими руками и командует: -Давай! Дергай за шнур! Люк распахивается, и палач на несколько секунд повисает на веревке. Затем он спрыгивает на дошатый пол:

— Все работает безупречно. Вы же видели сами.

— Хорошо, — говорит судья. — Тогда еще раз!

И снова Джон Ли покидает камеру смертников. И создается впечатление, что ему все это нипочем. Несчастный священник возвращается, чтобы казнь была приведена в исполнение по всей форме. Он пытается возразить, что при сложившихся обстоятельствах… принимая во внимание знаки… когда дважды небеса являли свою волю… необходимо отменить казнь!

Но судья непоколебим и требует, чтобы все заняли предназначенные им места. Божественное право достойно уважения, но ирландское право требует своего. Джон Ли убил, и он должен умереть!

Слух о необычайных обстоятельствах этой столь технически трудной казни уже разнесся по всей тюрьме, будто искра. Все заключенные собрались у зарешеченных окон и глядят на человека, который готов в третий раз взойти на виселицу. Палач, духовник и приговоренный — каждый вновь занимает предназначенное ему место.

Прежде чем мистер Берри накидывает на голову Джона Ли капюшон, он говорит ему:

— Мне очень жаль, старина, но теперь все произойдет на самом деле.

— Ты так считаешь? — замечает осужденный, и снова по его лицу пробегает широкая усмешка.

Ну теперь все пройдет, как надо, думает про себя палач и со смешанным чувством опять накидывает капюшон на голову, укрепляет веревку на шее, проверяет узел и отступает на два шага. В третий раз священник в своем углу начинает произносить необходимые молитвы и закрывает глаза.

Мертвая тишина. Затем слышится голос: он поет старую английскую песню, — приглушенный голос, но спокойный и мощный: Джон Ли, он поет из-под капюшона!

Изумленно и беспомощно палач смотрит на судью. Такое он видит впервые. Да разве способен человек на что-то подобное?… Но судья уже в нетерпении: — Чего вы ждете, мистер Берри? Почему небеса не подают знака? Судья энергично кивает, и палач решительно командует. Помощник дергает за шнур, слышно, как скользит защелка, — и снова люк не проваливается!

Вопль радости разносится по всей тюрьме. Заключенные неистовствуют. В ярости судья срывает парик и топчет его ногами.

— Уведите осужденного в его камеру… и пришлите ко мне этого идиота плотника, который строил виселицу!

Сопровождаемый радостными воплями своих товарищей по заключению, Джон Ли покидает тюремный двор, как тореро арену, со всех сторон его встречают приветствия, а он спокойно шествует в свою камеру.

Священник поворачивается к судье, но тот перебивает его:

— Позаботьтесь о своих делах и нс лезьте туда, где вам не место!

Плотника зовут Френк Росс. Он тоже заключенный, которого сначала приговорили к смерти, но потом заменили наказание на пожизненное заключение. С невинным видом он встает перед судьей. — Ты строил эту хреновину?

Отрицать бесполезно. Действительно, две недели назад он получил приказ администрации построить виселицу с помостом по классическим чертежам.

— И почему же эта штука теперь не работает, спрашиваю я? Френк Росс пожимает плечами. Он не знает… ни малейшего понятия… может быть, из-за дождя и ночного холода дерево разбухло… — Так подтеши дерево в этом люке! К восторгу всех заключенных, которые прилипли к своим окнам, сам судья проверяет работу механизма. Дважды он лично встает на место осужденного, как прежде него это делал мистер Берри. И дважды защелка открывается, дважды он повисает на веревке, за которую держится обеими руками. Все прекрасно работает!

— Ну, кто что скажет! Все в порядке. Мы должны довершить это дело до конца!


Под буйные выкрики заключенных Джон Ли в четвертый раз оказывается под виселицей. В четвертый раз — уже трясущимися руками — мистер Берри накидывает на него капюшон и укрепляет веревку, в четвертый раз священник закрывает глаза и молит Господа, чтобы чудо случилось еще один раз. И снова мертвая тишина повисает над тюремным двором.


Поскольку палач весь трясется, судья сам подает знак помощнику. Тот в четвертый раз дергает за шнурок — чтобы в четвертый раз люк не распахнулся! — Мать моя, да не может этого быть! Тут поднимается немыслимый шум — все заключенные разражаются воплями восторга. Мертвеннобледный, с повисшей головой, судья покидает тюремный двор. Священник поднимается с коленей и благодарит Господа за спасение жизни Джона Ли. А тот снова отправляется в свою камеру.


Пару дней спустя на заседании нижней палаты парламента смертный приговор ему заменяется пожизненным заключением. А через двадцать два года Джона Ли амнистируют и отпускают на свободу. Он даже успевает жениться и умирает в 1943 году естественной смертью. Уже на смертном ложе он открывает свою тайну.

Конечно, никакого чуда в его спасении не было, а была одна только ловкость рук Френка Росса, плотника: точно под тем местом, где во время казни должен стоять священник, он обломал одну доску, которая сдвигалась всего на один-единственный сантиметр, когда кто-нибудь на нее становился, — один сантиметр, но приходящийся точно на нужное место, чтобы заблокировать люк. Ведь при всех проверках священник уходил со своего места на помосте виселицы и не стоял на той самой доске. Поэтому механизм действовал исправно. Но при каждой попытке провести казнь доска делала свое дело. Священник, если можно так выразиться, оказался для осужденного на самом нужном месте.

Это был последний раз, когда система английского правосудия позволила заключенному строить виселицу.

Показать полностью

Польша

Diskman

- Георгий, мой отец не был рад в 39-м, когда русские пришли в Польшу. Как и многие другие. А когда в 44-м русские пришли, их встречали цветами. Да, они принесли с собой власть, которая большинству не понравилась. Но мой отец сказал - самое главное, что изменилась одна вещь.

- Какая, Мачек?

- В крематориях Освенцима перестали работать печи. Вот мы с тобой сейчас идём по Майданеку, и тут убили 78 000 человек. А в Освенциме убили ПОЛТОРА МИЛЛИОНА. И таких лагерей в Польше было до черта.


Мачек смотрит на вышки Майданека.


- Георгий, ты ведь понимаешь. Мы с тобой доживем до того момента, когда скажут - Вторую Мировую войну начал Советский Союз, а немцы были культурные люди, строили больницы, школы, несли счастье в массы.


Да, мы уже до этого дожили. Уже говорят, что надо было сдать Ленинград, что мы были не освободители, а изнасиловали 2 миллиона немок, и немецкая версия Википедии показывает потери вермахта под Сталинградом в 300 тысяч человек, а не полтора миллиона. Дальше будет ещё интереснее - особенно, когда умрут последние живые свидетели, которые могут что-то рассказать. И тогда уже будет рулить хуета. Увы.


Я буду публиковать правду. Сколько смогу. Всегда.


9 мая - это наш День независимости. Ибо в ту войну стоял вопрос и выживания нашего государства, и населяющих его национальностей. Какие-то должны быть уничтожены полностью, а какие-то - остаться в качестве рабов. Но у фюрера это ни хера не получилось.


Выпьем за это. С Днём Победы!


© Георгий Зотов

Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту

Diskman в Котомафия

- В Стамбул так в Стамбул, сказал я жене, когда мы решили туда съездить.

В процессе сбора чемоданов я обратил внимание на пакет сухого кошачьего корма "Китекет".

- А это зачем?

- Стамбул - город котиков, ответила она.


Самое интересное, это отношение самих турок к эти нашим братьям меньшим.

Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот

Во многих местах это картонка и мисочки с водой и кормом.

Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот

Кошки встречались различной окраски.

Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот
Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот

Найди котика на фото.

Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот

Мы подкармливали всех кого встречали.

Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот
Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот
Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот
Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот
Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот

Самое интересное, когда кончился корм наш, мы в магазине купили их, Турецкого. Так вот некоторые отказывались есть такой. Наш прошел на ура!

Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот
Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот
Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот
Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот

А это Марусь:

Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот
Стамбульских кошечек и котиков к вам в ленту Стамбул, Котомафия, Длиннопост, Кот

Это снято на терраске, на которую у нас был выход из номера отеля. Там мы вечерами сидели, пили чай и что покрепче, курили. Так вот этот красавец приходил к нам вечерами на кормежку, сначала думали что это кошка, дали имя Маруся. Отзывался, потом рассмотрели это создание днем и это оказался Марусь!))))


На фото это он на следующий день, после того как мы его рыбой накормили.

Показать полностью 15

Рыбалка

Diskman

В детстве мы с батей много времени посвятили рыбалке. Ровно столько, что я охладел к ней.

Однако, скучно не было: тонули, голодали, мерзли, мокли и т.п. И даже видел жигулевский багажник полный живого рака, и даже утопленника – неприятное зрелище, доложу вам, если ввиду юных лет еще не ассоциируешь раков с пивом. Копошатся, шуршат, как влажный, единый и отталкивающе подвижный организм.

Много чего было, но один день не смогу забыть, даже когда навестят склероз под руку с деменцией.


В первых числах июня на дамбу «обрушилась» старушка. Не знаю откуда. Сроду женщин на дамбе не водилось, тем более стареньких. Тут толклись лишь пацаны. И вдруг бабка под семьдесят и с рюкзаком.

«Бабушка, – смеются рыбаки, – по грибы ты или по кладбище, это в другой стороне».

А та молчком достает из рюкзака несколько косынок – это такая треугольная сеть, и одну за другой заглубляет со среза дамбы.

Рыболовы с любопытством приблизились. Даже предложили конкурирующей организации сто грамм и закурить. Организация, поджав сухонькие губы, отказалась. Оживленно жестикулируя, удивленные мужчины разошлись.


Пасмурно было тем днем. Волна разгулялась.

С натугой, старушка присела выбрать косынку – проверить улов. Ветер ли дунул, голова ли закружилась, – только воскликнув: «Ёп!», она кувыркнулась в воду.

В силу возрастной сухопарости запрыгала на волнах, как чурка и завопила: – Тону! Тону!

Мужики, конечно, ринулись спасать! Переглядываются – кто прыгнет? Вода еще холодная. И вытащить никак – два с половиной метра высоты. Её бы багром, да отбуксировать к берегу, да где багор?

А несчастная быстро намокала снаружи и внутри – ей бы клапан закрыть, чтоб в трюм не заплескивало, а она голосит.


Кто-то пьяный прыгнул. Кувыркаясь как гавно, увлек в воду четыре импортных спиннинга – зацепил лески, потерял скорость, и до старушки не дотянул.

Со страшными проклятьями, хозяин удилищ нырнул за ними в глубину.

Потрясенная самоубийством, его собака залилась оглушительным лаем, ну метаться у среза дамбы, цапнула одного, другой ловко увернулся – ушел в воду с головой.

А старуха тонет.

Не сговариваясь, двое отправились на выручку. Их лица сулили беспечной Ундине рыбный день до гроба…

Уже пятеро ввязались в операцию. Паники не было. С дамбы летели взвешенные, отрывистые указания. Прилетела, завывая, собака – кто-то дал охуенного пинка, чтоб не мешала тут.

Собака принялась тонуть там.


Все было молниеносно. С пустыми руками вынырнул экс-хозяин отличных спиннингов и вздорной собаки. С воплями, она заработала лапами и даже хвостом к спасителю.

– Канистру! – заорал тот, понимая, что не со зла, но топить будут …

Полиэтиленовая десятилитровая канистра отлично плавает. Пустая…

Не знаю, может на дамбе сочли, что мужика на минуточку мучает жажда…

Получив плашмя по фотокарточке, собачник уединился под водой …


Как пишут в газетах «Потянулись тревожные мгновенья ожидания»…

«Благополучное возвращение товарища, вызвало бурю радости», как пишут там же.

Заполучив уже пустую канистру в подмогу и завывающего питомца на загривок, собачник примкнул к группе, обеспечивающей плавучесть старушки. Отплевываясь и кляня тактично помалкивающую бабку, двинулись за сто пятьдесят метров, к берегу.

Издали казалось, – разлагающуюся тушу кита, оплакиваемого какой-то псиной, никак не прибьет к берегу.

Как не напишут в газетах: «Синхронное плавание нихуя не потеряло в их лице»...

Через два дня, неунывающая старуха явилась опять. Еще и с подружкой ровесницей. Теперь, у них были еще и спиннинги…

С бессильными проклятьями, рыбаки спешно оставляли дамбу…


© Алексей Болдырев

Показать полностью

Мошенничество

Diskman

Следователь Ларионова еще не встречала таких олухов. И полностью разделяла негодование клокотавшей жены, что за шкирку притащила дурня муженька подать заявление о мошенничестве.

– Ну, а после «вечного» моторного масла, что он предложил купить? – спрашивала Ларионова подавленного мужчину.

Жалости к потерпевшему она не испытывала. Дурака жалеть, только потворствовать. Ибо кроме масла жулик продал ему эксклюзивные свечи зажигания. О, этот жулик был большой затейник.

Ларионова даже решила, что ослышалась и переспросила:

– Свечи от ракетного двигателя?

– Да. – потупился мужик. – Очень мощная, жирная искра. При мне двое купили по дюжине про запас. Очень хвалили – машина летает…

«Бедняжка! – от души посочувствовала Ларионова супруге этого субъекта. – Надеюсь, они не завели детей…»

– Что еще кроме масла и свечей?

Мужик замялся.

– Ну, смелей. – приободрила Ларионова.

– Колесные колпаки с подруливающим эффектом.

Ларионова невольно развела руками. Жена застонала.

– Дык, при мне трое заходили, купили про запас! – горячо оправдывался мужик, опасливо косясь на жену.

– Придурок! – воскликнула та, потрясая кулаками.

Ларионова согласно кинула.

– Все? – уточнила она у автолюбителя.

– Дворники, увеличивающие прижимную силу...

– И вы поверили? – спросила она с нотками презрения в голосе.

– А как не поверить?! – запричитал размазня. – Покупатели один за одним, товар нахваливают. Опять же скидка только сегодня. Бери скорей, торопят, пока скидка. Завтра – шиш! И договор суют. Подпиши, а в подарок страховка от гидроудара в регионах Средней Азии. Как загипнотизировали, бля!..

– На тридцать тысяч наказал! – охнула жена, хватаясь за голову, и пообещала. – Убью тебя!

Мужик завыл.

– Пишите заявление. – сказала Ларионова. – Но мошенники, конечно, уже далеко…

Когда за парочкой закрылась дверь, Ларионова тихонько рассмеялась. Бывают же недотепы, подумала она. Убила бы!


Как обычно по пятницам, за ней приехал Николай. Ларионова поправила перед зеркалом прическу, подкрасила губы и поспешила прочь из кабинета.

– Не гони. Остановят. – попросила она, благосклонно опуская нос в букет. – А каждый раз прикрываться служебными корочками подруги, но не жены, это слишком. Вот сделаешь предложение, тогда…

– Не остановят. – сказал Коля.

– Почему?

– Я купил эксклюзивную вещь. Насадка на глушитель, подавляющая радары.

Ларионова похолодела: – А страховка от гидроудара прилагалась?..

– Нет… – немало удивился Николай. – Только от перегрева зимой в районах Заполярья…


© Алексей Болдырев

Показать полностью

Барахло

Diskman

Чёртов быт так хитро сплетён и устроен, что совершенно нет никакой возможности доброму человеку приятной наружности выбросить ненужное накопившееся дерьмо незамедлительно.

Выбрасывается всё, ну у нас во всяком случае, практически всегда по длинному циклу. Дерьмо проживает насыщенную, интересную жизнь, наполненную событиями, ничуть не хуже чем у большинства из нас.

Сначала полежит в надёжном, уютном месте, потом, вдруг в силу тех или иных обстоятельств, впав в немилость и утратив статус стратегического запаса, вздыхая перекочует в какие-то мятые ящики с хламом, и там, обиженно сопя ещё пролежит, вспоминая былые, старые-добрые времена, потом ещё какое-то время поживёт на лоджии, окончательно опостылит, и уже оттуда, с матом, проклятиями и горячими клятвами непонятно кому более так не поступать, отправляется в мусорные баки.

Ну, например, всякие документации к бытовым техникам. Вот эти вот чёртовы инструкции на миллиарде языков для холодильника, чеки на утюг за 2010 год (там же гарантия наверное ещё!), диски, диски сука с драйверами к видеокарте и материнской плате (а вдруг надо будет, а они вот они, пожалуйста), переходники, коробочки от телефонов, пакетики с погаными наушниками от телефонов, клубок зарядок, кабелей, каких-то просто проводов непонятного назначения от телефонов, несколько рабочих, но намертво разряженных и морально устаревших телефонов, шнур от системного блока (пусть будет запасной, вдруг основной испортится), удлинители в изоленте, два фотоаппарата-мыльницы, калькулятор (калькулятор блять!!!) на солнечной тяге, потёртый и по всем признакам неизлечимо мёртвый планшет, и ещё какие-то совсем уже неопознанные детальки. И кубик рубика с ободранными гранями ядовитой вишенкой на этом чёрно-сером торте лежит.

И вот перекладывается это богатство год за годом из угла в угол и какой-то пыльный, флегматичный демон в растрескавшихся очках и с жидким хвостиком седеющих волос, удерживаемых вместе чёрной резинкой от бигудя, всё это время гнусаво нашёптывает — пригодится, очень даже может так стать, что и пригодится! Не выбрасывай пока, пусть ещё полежит.

А второй, его слащавый братец, в рубашке с огуречным узором и напомаженных усиках, уже мурлыкает домовито на кухне — чудесные баночки от чая и печенья, жестяные, талантливо раскрашенные дедами морозами, умилительными зайчиками и видами заснеженных деревенек!

Не кощунствуй! Такой красоте не место на помойке. А вот сова! Настоящая керамическая сова бежевого цвета. В её чреве тоже был чай. Да, не самый изысканный, пусть так! Но сова, это же уже не просто тара. Это скульптура! Ей место на полочке! Рядом со слоном, во чреве которого, ну вы понимаете.

Жестяные баночки-коробочки определённо придуманы в аду и исключительно с одной целью — чтобы ты их решительно брал, смотрел в глаза почтенным дедам морозам, дружелюбным снеговичкам и беспечным, ничего не подозревающим слонятам, доверчиво тянущим к тебе свои бархатные хоботки, вздохнул, с ужасом посмотрел на пакет с мусором, качал головой, отгонял от себя морок преступных мыслей, и ставил бы всё это великолепие на место. Пусть будет.

Ну и третий демон, в замызганном жилете, драповых брюках, пшеничных усищах и с зелёной буквой К, криво вытатуированной у основания большого пальца левой руки, сторожит мужские, суровые штуки. У меня дома есть, например, примерно три-четыре килограмма разных гвоздей. Довольно крупных, от сотки и выше. При этом я ничего не собираюсь делать дома гвоздями. Я вообще не понимаю, откуда у меня это. Мне их подбросили!

Есть молотки и есть гвоздодёр, есть пилы и топоры, кусачки и пассатижи, две дрели и шуруповёрт «макита», рубанок, деревянный, раритетный рубанок, несколько мотков медной проволоки, четыре метра каната (ну это надо, это ладно), набор торцовых ключей, паяльная лампа и неисправная болгарка.

И это только дома. На даче этот усатый чёрт с буквой К на ладони натащил этого добра в разы больше. Одних лопат только штук восемь. Ломы есть. Косы. Электромотор, с прикрепленным к нему точильным кругом, которым можно за три минуты сточить любой нож до рукоятки. Ещё килограммов шесть гвоздей и прочих болтов, шурупов, винтов и саморезов. Мотыги на все размеры потенциальных пололщиков, лейки, вязанки шлангов.

Второй день мы с бабой, ожесточившись сердцами и бесстрастно глядя в глаза добрым слонятам, зайчикам, надёжным телефонам и качественным шнурам, выбрасываем всё это очертя голову, и конца этому гадству пока не предвидится.

Очень причудливо устроен и сплетён быт.


© Яков Коган

Показать полностью

Выходные

Diskman

Невероятно бесят эти ваши «длинные выходные». Что за праздник за такой — первое мая?! А второе мая что за праздник? Не подскажите? Вот и я не понимаю. Ладно, бох с ним со вторым. Но третье? Третье то куда?!


Пять сука дней подряд! Пять! И уже всё, уже вчера ничего никто толком не соображал, у всех масляные, осоловелые глазки, всем на всё плевать. Как будто шестого мая начнётся совершенно новая, чудесная жизнь. Давай после праздников! Сегодня у всех уже короткий день, короткий, Карл! Все уже надсадно орут в телефоны — да бери два, два ведра шашлыков, ага, да, а я ещё пол ящика водки повезу, а Танька пива литров пятьдесят. Нормально! Должно хватить!


На шестое-восьмое я тоже особых иллюзий не питаю, ибо половина после пятидневных торжеств не выйдет, а вторая если и выйдет, но ни черта без первой не включит, не заведёт, не вспомнит пароль, не найдёт ключи, не сможет сидеть прямо на жопе и будет, постоянно сползая на пол и тупо пуская слюну, канючить — братишка, давай после двенадцатого, а? По человечески тебя прошу, как брата!


Две недели, две чёртовых недели беспробудного пьянства и абсолютного, тупого безделья.

Зачем, почему, не понятно. Неужели у всех так хорошо идут дела? Я ещё понимаю бюджетников и всякую менеджерату, которая на фиксированном окладе, и которым плевать на объёмы, на поставки, на то, что если рабочие на базе сейчас на две недели запьют, то через две недели придётся искать новых. Но остальные то чего? Остальные о чём думают? Но нет, все довольные, у всех уже шашлыки в глазах.


Я если честно, думал дня три-четыре вся кутерьма эта займёт. А тут такой сюрприз подъехал. Ахренеть вы весельчаки беззаботные.


© Яков Коган

Маленькая птичка над моей головой

Diskman

Все люди рождаются одинаковыми. Маленькие, голые, беззубые, мокрые от околоплодных вод и крови. Абсолютно беспомощные они спят или сосут материнскую грудь, их мозг девственно чист, они любимы своими родителями, и кто из них станет гением, а кто убийцей совершенно не понятно.

Я тоже был таким же. Как и ещё, минимум десяток младенцев, родившихся в роддоме со мной в один день. Это сейчас мне тяжело лежать и ни о чем не думать. Тогда я это умел. В этом возрасте все это умеют.

Я ни о чем не думал и ничего не понимал. Поэтому, то, что произошло после моего рождения, я узнал потом.

Как только я начал осознанно ощущать этот мир, я понял, что не такой, как все. Мой папа понял это сразу. Ему сказали об этом в роддоме.

Он ушел в недельный запой, а потом собрал свои вещи и уехал. Как оказалось, навсегда. Я никогда его не видел. Впрочем, как и он меня. Не могу сказать, что я испытываю печаль по этому поводу. Скорее любопытство. Мне интересно было бы на него взглянуть. Фотографий папы не сохранилось потому что мама их сожгла вместе с какими-то оставленными им рубашками, документами и другой оказавшейся ненужной чепухой.

Меня забрали домой, где я стал жить с мамой и бабушкой. Собственно говоря, это практически все мои знакомые люди. Я знаю ещё бабушкину подругу Надежду, которая иногда заходит в гости, пьет чай, смотрит на меня, качает головой и молчит.

Моя бабушка учитель музыки. Вернее бывший учитель музыки. Поэтому я часто слушаю пластинки, которые она ставит. Собственно, если бы не эти пластинки, я бы сошел с ума. Хотя скорее всего нет, не сошел бы с ума, я бы уже умер. Потому что в моей жизни не было бы больше ничего кроме ложки с кашей, которой меня кормят три раза в день, разжимая зубы специальной штукой, название которой я не знаю. Кроме ванной, где меня моют теплой водой из душа и пеленок. Но про пеленки я вам говорить не буду. Мне уже шестнадцать лет, и мне несколько неудобно об этом говорить.

Я бы наверное умер без музыки. Но бабушка мне ставит пластинки, и я жив. Больше всего я люблю полонез Огинского. Не знаю, как бабушка об этом догадалась, но я его слушаю чаще всего. Может быть потому, что бабушка его тоже очень любит? Не знаю, спросить я не могу. Я могу только слушать музыку и голос бабушки.

Раньше я слышал и маму. Она была хорошая, моя мама. И я ее понимаю. Хотя бабушка с ней не разговаривает. Не знаю, что она взъелась на маму? Она еще молодая женщина, поэтому и вышла замуж за Васина.

Васин это капитан ракетных войск. Они женились в позапрошлом году и уехали на Дальний Восток. А я остался. Это и понятно, им там обустраиваться надо, семью строить. И я бы им очень мешал. Потому что за мной надо постоянно следить, кормить, мыть и менять пеленки. Ах, да, давайте не будем про пеленки, мне правда не очень удобно об этом говорить.

Я остался с бабушкой. И еще с бабушкиными пластинками.

Я знаю слова полонеза Огинского. Бабушка говорит, что они на польском. Я не знаю польского, но слова выучил наизусть.


Pieśń do Ojczyzny zna swój szlak,

wirując w niebie niby ptak...


Я закрываю глаза и представляю себе, что я стою в поле, а надо мной летит маленькая птичка. Она поёт эти непонятные слова, я вдыхаю аромат цветов, и я счастлив. Знаете, что самое невероятное в моей фантазии? Не птичка, поющая на польском, нет. А то, что я стою. Стоять-то я и не умею. Это очень смешная фантазия! Я и вдруг стою!

Ах, да...извините, вы меня, наверное, жалеете? Таких, как я принято жалеть. А вот и зря. Когда мне было лет семь-восемь, я тоже себя жалел. Я ненавидел и маму, и папу за то, что они родили меня таким. Но потом это прошло. Я понял, что ненависть это неправильно. Они ведь не знали, что я буду не такой, как другие дети. А папа... Он просто слабый человек. Такое бывает. Наверное даже слабее меня.

Каждый вечер, бабушка садится у моей кровати и говорит сама с собой. Вряд ли она думает, что я ничего не понимаю из ее слов. Это же не полонез Огинского, где поют на польском языке.


Kościół na górze stoi tam,

biegałem doń w dzieciństwie sam...


Попробуйте понять что-то! Ни слова не разобрать. Это может спеть только маленькая птичка над моей головой.

Бабушка садится на стул, гладит мои волосы и говорит:

-Не знаю я, даже думать боюсь, что с тобой будет. Сколько мне осталось, милый? Пять лет? Десять? Никто не знает. Никто. Пока я рядом, с тобой ничего плохого не случится. А потом... Твоя мама и Васин? Смешно... Была я в этих пансионах для таких, как ты...Всё видела...Как бы я хотела жить вечно, чтоб быть рядом...Чтобы не оставлять тебя.


.... świecił do mnie tam z ambony

i koiły mnie kościelne dzwony.....


Поёт маленькая птичка над моей головой.

Я знаю, чего боится бабушка. Она боится того, что я останусь один. Если честно, то я и сам этого немного боюсь. Если бабушка умрет, то меня заберут туда, где со мной будут чужие люди. Я думал об этом. Я знаю, что каша в ложке там будет не такой вкусной, а пеленки мне будут менять реже...Хотя, я же обещал не говорить про них. Извините, не очень удобно получилось.

Но я к этому готов. Правда, правда. Только если можно, пусть мне там хотя бы иногда ставят музыку. Можно только полонез Огинского.


Boże, dodaj nam siły!

Boże, bądź miłościwy!

Boże, broń nas przed wrogiem!


И над моей головой будет лететь и петь маленькая птичка. Этого мне вполне достаточно, чтобы закрывать глаза, чувствовать аромат цветов и стоять! Стоять в поле! Это вам нужно много для счастья, мне достаточно и этого.


Жаль, что никто об этом не прочитает. Жаль, что там, куда меня когда-нибудь увезут никто не будет мне ставить пластинки. Я ведь и писать не умею. И говорить тоже. Ну, и пусть. Маленькая птичка всё равно не оставит меня. Как и полонез Огинского в моей памяти.


© Александр Гутин

Показать полностью

Я хочу чтобы ты умер

Diskman

В комнате было темно и душно. Она закрыла за собой облупленную старую дверь и прищурилась, вглядываясь в полумрак.

Всё, как и много лет назад. Надо же, ничего не изменилось. Даже зеленая скатерть с куцей бахромой на столе. Даже тяжелые коричневые шторы. Даже этажерка.

Даже кровать слева, под черно-бордовым ковром та же.

Она поставила спортивную сумку на пол, не разуваясь прошла в комнату, к окну, раздвинула шторы, открыла форточку.

Свежий воздух ворвался в комнату, на кровати зашевелилось одеяло.

Она подвинула к кровати колченогую табуретку, села, вытащила из кармана пальто пачку сигарет, закурила.

-Здравствуй, папа...

Из-под одеяла смотрел высохший желтый старик. Он хотел что-то сказать, то не смог. Беспомощно открывал рот, но не смог выдавить даже хрипа.

-Да, я курю, папа...Сдыхаешь?

Старик внезапно успокоился, просто затравленно смотрел на нее и молчал.

-Сдыхаешь- утвердительно сказал она и выпустила кольцо дыма- Ты, наверное, думаешь, зачем я пришла? Хотя, зачем я спрашиваю. Ты даже ответить мне не можешь. Странно, вот ты лежишь сейчас передо мной беззащитный и жалкий. Знаешь, я когда-то об этом даже мечтала. Дурочкой была. Сидела под столом. Под вот этим столом- она погасила окурок прямо о скатерть.

Встала, подошла к окну.

-Сидела под столом, затаившись тихонько, как мышка, чтобы ты меня не нашел. Но ты меня все равно находил. А я потом плакала тоже тихонько, как мышка. А теперь ты, папа, тихий, как...

Она вернулась к кровати, наклонилась над стариком, внимательно посмотрела в его глаза:

-Боишься? Конечно! Ты прекрасно знаешь, что такое страх. Ты сам был страхом. Я никогда ничего и никого не боялась так, как тебя. Но так было не всегда. Давай по порядку, хочешь? Черт бы тебя подрал, папочка, я впервые в жизни хочу с тобой поговорить.

Старик опять раскрыл рот, пытаясь произнести хоть звук, но у него ничего не получилось.

-Не старайся. Просто слушай. Наверное ты удивишься, но было время, когда, кажется, я тебя любила. Помню мы жили тогда все лето на бабушкиной даче. Ты катал меня на велосипеде и...Впрочем, ничего больше. Ты катал меня на велосипеде. Ты был огромным и сильным, и соседский мальчик...как его...не помню, он завидовал мне, у него-то папы не было. Но такое было недолго.

Потом ты стал страхом. Жутким, вязким, как машинное масло, буром, сверлящим дыры в моей груди, страхом. Я помню твои руки. Шершавые руки, они заменили мне все остальные страхи. Пока мои ровесники боялись идиотских сказок про чёрную руку, я боялась твои шершавые руки, совершенно не сказочные, а реальные.

Мама рыдала. Она всегда это делала очень...я даже слов не подберу... глубоко? Не знаю, наверное нельзя рыдать глубоко. Она просила тебя, умоляла, а ты ее бил.А потом шел искать меня. И находил под столом. Сам посуди, где тут еще спрятаться? Больше негде. Только этот стол. Хочешь я скажу, что написано на столешнице стола с обратной стороны? Заглядывал ты когда-нибудь туда? Нет? Я тебе покажу.

Она встала, потянула за скатерть, старый пыльный графин, чашка, какой-то хлам с грохотом посыпались на пол.

Она перевернула стол, подвинув нижней частью столешницы к старику:

-Ну, читай! Можешь? Нет? Я тебе прочитаю. Тут написано: "Я хочу, чтобы ты умер!" Это про тебя. Жестко, да? Жестко для восьмилетней девочки. В восемь лет девочки не хотят ничьей смерти. А я хотела. Я была необычной девочкой благодаря тебе. Я узнала, что такое больно, стыдно, благодаря тебе, папа. А больше благодаря тебе я ничего не узнала. Я до сих пор помню твое мерзкое дыхание у своего уха, водочное, луковое, какое-то еще...Что ж ты пил такую гадость, папа? Впрочем, вопрос риторический. Я помню боль и бесконечный стыд...

И вот мечты сбываются! Ты сдыхаешь, папа. Но удивительное дело, я не испытываю радости. Я вообще ничего не испытываю. Что такое? Ты плачешь?

По желтой щеке старика бежала слеза.

-Плачь. Конечно, плачь. На чем я остановилась? Ах, да. Я не испытываю радости, хотя ехала сюда, чтобы посмотреть на тебя, сдыхающего, думала, что страх пройдет...Не прошел.Ты победил.

Она закрыла форточку, задернула шторы, перешагнула через валяющийся на полу графин, взяла сумку.

-Ты победил, папа. Я хочу, чтобы ты умер.

Старая облупленная дверь захлопнулась за ней. И наступила тишина.


© Александр Гутин

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!