Необходимо войти или зарегистрироваться

Авторизация

Введите логин, email или номер телефона, начинающийся с символа «+»
Забыли пароль? Регистрация

Новый пароль

Авторизация

Восстановление пароля

Авторизация

Регистрация

Выберите, пожалуйста, ник на пикабу
Номер будет виден только вам.
Отправка смс бесплатна
У меня уже есть аккаунт с ником Отменить привязку?

Регистрация

Номер будет виден только вам.
Отправка смс бесплатна
Создавая аккаунт, я соглашаюсь с правилами Пикабу и даю согласие на обработку персональных данных.
Авторизация

Профиль

Профиль

shayron

shayron

Пикабушник
37 725 рейтинг
3345 комментариев
112 постов
67 в "горячем"
Показать полную информацию
более 1000 подписчиков

Дверь

shayron

Я переехал на эту квартиру сегодня утром. Хозяйка, улыбчивая, но не очень-то разговорчивая женщина лет пятидесяти, отдала мне ключи и спешно ретировалась, невнятно сославшись на срочные дела — и даже ничего не показав мне в моём новом жилище.


Ну, квартира себе и квартира — однокомнатная, не сказать что просторная и несколько странной планировки. Обычно в старых советских домах санузел и кухня в квартирах расположены рядом, а в этой туалет был сам по себе, кухня — сама по себе, а дверь в ванную комнату я сначала вообще принял за дверь в кладовку — такая низенькая и неказистая она была.


Но в целом уютно — приятные зелёные обои, похожие на мох на ощупь, косматый ковёр на полу, несколько антикварных ламп — на подоконнике обнаружилось целых две, хотя зачем они там, казалось бы. Хорошая комната, разве что весь вид несколько портила вентиляционная решётка почти под самым потолком в левой от окна стене. Там, кажется, даже кто-то скрёбся внутри — я подумал, что, может, крысы, но решётка была чугунная, на вид очень тяжёлая и мелкоячеистая — крысиным зубам с ней не справиться.


На всякий случай я взял стул, подвинул его к стене, встал на него и попытался заглянуть внутрь, за ячейки. На секунду мне показалось, что я вижу бледное лицо с круглыми блестящими глазами, но стоило мне моргнуть — и лицо исчезло.


Надо больше спать — улыбнулся я нервно и решил пойти принять душ. Сейчас смою усталость тёплой водой, позавтракаю и сяду за ноут работать — хотя бы пару часов, а то я с этими сменами жилья много времени потерял. Так я думал по пути в ванную, а когда, целиком погружённый в свои мысли, открыл дверь и вошёл, то обнаружил, что забыл включить свет — и стою, как дурак, в почти полной темноте, только сантехника тускло поблескивает, слабо отражая свет из комнаты.


Я долго искал выключатель, который оказался вообще не там, где ему следовало быть, а в одёжном шкафу, встроенном в стену. Очередной раз удивившись странной планировке этой квартиры, я снова вошёл в ванную и... застыл на месте. В принципе, конечно, ванная как ванная, вот только прямо над собственно самой чугунной ванной была дверь. Не сильно высокая и широкая, но вполне себе дверь. Человек среднего роста, слегка пригнувшись, мог бы легко в неё войти.


Я стоял и смотрел на эту странность, окружённую весёленьким кафелем и думал, как же мне к ней относиться. Минуты через две я махнул рукой, мол, чего только не бывает, улыбнулся, сходил в комнату за полотенцем и вернулся в ванную. Повесил полотенце на крючок. Немножко постоял поразглядывал дверь в стене. Обычная фанерная дверь, запертая на стандартный шпингалет.


Ещё не совсем понимая, что делаю, я ухватился за язычок шпингалета и... Мне думалось, что дверь будет открываться тяжело, что придётся возиться и прикладывать усилия, но ничего такого — она просто открылась, чуть скрипнув петлями.


В проёме было темно — пришлось встать ногами в ванну, чтобы заглянуть внутрь.


Я никогда такого не видел раньше. За дверью оказался не особо широкий, но вполне настоящий коридор — параллельно стене ванной комнаты, то есть, получалось как бы два направления. Можно было пойти налево, можно было пойти направо. Можно было вообще никуда не идти, а закрыть дверь, помыться и сесть за работу, предварительно позавтракав, — думал я, уже идя направо.


Проём оказался не таким узким, как мне думалось, мне даже не пришлось сильно гнуться, чтобы пролезть внутрь, и коридор был куда шире, чем на первый взгляд, разве что идти по нему получалось всё равно боком, чтобы не цеплять плечами стенки.


Буквально на минуту меня охватил дикий ужас, когда я зачем-то вспомнил про крыс, но, остановившись и прислушавшись к абсолютной тишине, которая царила в коридоре, я убедил себя, что никаких крыс здесь быть не может, а если б и были, то я сразу их услышал бы. Логика, конечно, так себе, но я успокоился и пошёл дальше, оглянувшись через плечо — там, уже на приличном расстоянии от меня, слабо светился дверной проём.


Сейчас упрусь в тупик, подумал я, и вернусь назад. Какая забавная планировка! — в первый раз с такой сталкиваюсь, улыбался я про себя. Надо будет написать про неё пост, только сначала ополоснусь и позавтракаю.


Коридор сворачивал направо под прямым углом. Никакого тупика, хотя сначала мне показалось, что это он — я упёрся левым плечом в холодный бетон и хотел было развернуться, но левая рука, которой я собирался опираться на стену, провалилась в пустоту. Я чуть не упал, но сумел сохранить равновесие. Надо бы вернуться за фонариком, подумал я, но сначала проверю этот поворот — нет ли тупика там, немножко дальше. Вот найду тупик и сразу вернусь.


Но тупика не было. Свернувший направо коридор стал шире — боком идти уже было не нужно, плечи запросто помещались. Пройдя несколько метров я остановился и прислушался. И ничего не услышал, кроме собственных дыхания и сердцебиения. В коридоре было очень тихо. И темно. Выставив перед собой руки, я пошёл дальше, надеясь вот-вот упереться руками в стену, чтобы потом сразу же развернуться и пойти обратно. Но тупика всё не было.


Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я споткнулся — правая нога провалилась в пустоту, а я полетел вперёд — и скатился, как выяснилось потом, по бетонным ступенькам куда-то вниз. Здесь была лестница! Катясь, я больно ударился коленом и вскрикнул — звук получился такой, будто бы я находился не в коридоре, а в огромной зале с высоким потолком — мой вопль вернулся ко мне эхом откуда-то далеко сверху.


Я сел на бетонном полу, потирая колено. Темнота была абсолютной. Я встал и попытался найти руками стенки коридора, но руки постоянно проваливались в пустоту. Что это за фигня, думал я, откуда вдруг за стеной пятиэтажной панельки столько места? К дому не примыкает никакое другое здание, он вообще стоит на отшибе, рядом с озером. Какой-то бред, думал я, хромая вперёд, хотя, по идее, идти нужно было назад — в ванную, чтобы помыться, а после позавтракать и сесть, наконец, за работу.


Да, надо срочно возвращаться, пока не заблудился в темноте или, чего доброго, вообще не провалился в какой-нибудь колодец, где меня никто никогда не найдёт. Мысль о колодце вдруг так меня ужаснула, что я резко остановился — и не сразу понял, что слышу то, чего раньше не слышал. Кто-то достаточно шумно дышал.


Сначала я решил, что это так воспринимается в полной тишине и кромешной темноте моё собственное дыхание, и потому затаил его — но звук никуда не исчез. На приличном расстоянии слева от меня кто-то дышал, чуть всхлипывая. Я, чувствуя, как волоски на спине приподнимаются холодными иголочками и совершенно забыв про побитую ногу, готов был уже ринуться прочь, но ужас ещё не до краёв заполнил моё сознание — и я понимал, что если побегу, то с большой вероятностью впечатаюсь в стену и разобью себе голову.


Поэтому я стоял и не шевелился, молясь про себя, чтобы это дыхание поскорее исчезло. Просто исчезло. Я почувствовал себя ребёнком, который когда-то истово верил в то, что если накрыться с головой одеялом, то никакая страшная старуха из тех, что мучают детей по ночам, не сможет его забрать — и даже прикоснуться. Вот бы сейчас одеяло сюда, думал я, стараясь не дышать и не стучать так сильно сердцем.


Прошло минут пять, прежде чем дыхание сместилось вправо, стало гораздо тише, а после и вовсе исчезло. Не знаю, показалось ли мне, но вроде бы к дыханию этому прилагались лёгкие, чуть шаркающие шаги.


Я подождал ещё пять минут — чтобы наверняка — и, развернувшись на месте, пошёл назад, к лестнице. Вместо которой внезапно была стена.


Я настолько был уверен, что иду ровно к лестнице, что даже не подумал вытянуть перед собой руки — и потому впечатался головой и плечами в стену. Больно впечатался — так, что даже упал. Поднимаясь, я ощупывал лоб — крови не было, только стремительно росла шишка, прикасаться к которой было довольно-таки больно. Перед глазами плавали золотистые круги.


Запаниковал я потом, когда немножко очухался от удара и, пройдя вдоль стены приличное расстояние, так и не обнаружил выхода на лестницу. Наверное, пошёл не в ту сторону, подумал я, и готов был уже пойти обратно, как услышал какой-то звук. Как будто бы кто-то шаркнул ногой. Я поспешил, держась за стену, назад.


Я так напрягался, стараясь не шуметь, что не заметил, как шумно, на самом деле, дышу — и от страха даже всхлипываю.


В темноте точно кто-то был. Он шаркнул ещё раз. Я постоял некоторое время, пытаясь унять истерику, из-за которой так катастрофически громко дышал, но получилось так себе. Проще было уйти.


И я пошёл дальше по стеночке, через несколько минут обнаружив проём и ступеньки. Слишком обрадовавшись, чтобы обращать внимание на всякие мелочи вроде количества ступенек, которых, кажется, стало больше, я почти взлетел по ним наверх и чуть ли не бегом помчался вперёд по коридору. Это меня и подвело.


Я провалился в колодец — не такой высокий, чтобы сильно разбиться, но достаточно, чтобы не смочь выбраться наверх. Мне повезло, что из пола не торчала никакая арматура и я просто грохнулся на бетон задницей, ободрав в полёте спину о стенку.


Очень долго я пытался вскарабкаться по стене, но ничего не выходило. Расстояние между стенками колодца было не таким уж и большим, но упереться руками и ногами в противоположные стенки не получалось.


Промучившись в попытках выбраться минут двадцать, я, обессиленный, уселся на пол. Через некоторое время до меня дошло, что в левый бок прилично так дует. Я ощупал стенку слева — и обнаружил перпендикулярный стене узкий квадратный ход. Наверное, вентиляция, подумал я. Ещё минут десять я сидел, перебарывая свой страх застрять в этой трубе, а потом решил, что другого выхода всё же нет — и надо лезть. Что я и сделал.


Полз я очень долго, кашляя от пыли и постепенно замерзая — воздух в трубе был холодный, а на мне, кроме домашней одежды и тапочек, не было больше ничего.


Несколько раз труба поворачивала то налево, то направо, и я понимал, что если я упрусь в тупик и придётся выбираться назад, то... Ползти вперёд ещё ничего, но вот двигаться по такой узкой трубе задом и, к тому же, поворачивать... Не факт, что получится. Тем более, после очередного поворота труба стала ещё уже — и мне приходилось двигаться вперёд, больно обдирая плечи о стенки. Вполне может быть так, что, попытавшись двинуться назад, просто застряну, думал я и, когда уже почти выдохся, заметил, кажется, крохотный квадратик света впереди.


Я собрался с силами и пополз.


Квадратик рос, становился квадратом, только каким-то дырчатым. Прошло ещё несколько минут, прежде чем я чуть ли не упёрся лицом... в тяжёлую чугунную решётку с мелкими ячейками.


Какое-то время я привыкал к слишком яркому после такой продолжительной темноты свету, а после рассмотрел комнату за решёткой. Это была моя комната. Уже хорошо. А плохо то, что эту решётку придётся как-то выбить.


Я попытался её расшатать, но она сидела крепко. И тут краем глаза я заметил в комнате какое-то движение. Я замер. Человек в такой же синей майке, как и у меня, ходил по комнате. Лица его я не видел, только коротко стриженный затылок. Надо же, сутулый какой, подумал я и чуть отодвинулся назад, чувствуя, как же больно ободранным плечам, и стараясь не издавать лишних звуков. Человек в комнате чем-то гремел.


Вот же урод, думал я, что он там делает? Вор, что ли? Ещё и разделся, гад. Уютно ему, в майке ходит и ничего не боится. Тут я услышал шорох — и света резко стало меньше. Сквозь ячейки решётки на меня смотрело лицо. Моё лицо.


Я успел зажать рот ладонями и зажмуриться. Непроизвольно я дёрнулся всем телом назад и, кажется, крепко застрял. Когда я решился-таки открыть глаза, лица уже не было. Я попробовался пошевелиться, но ничего не вышло. От боли я глухо вскрикнул. Не получалось двинуться ни вперёд, ни, тем более, назад.


Я хотел было крикнуть тому себе, в комнате, чтобы помог, снял решётку и вытащил меня отсюда, но тут вдруг с ужасом осознал, что он уже, скорее всего, в ванной.


И открывает дверь.

Показать полностью

Грузовик вёз гробы

shayron

Грузовик вёз гробы. Свежие. Зелёный такой грузовичок, новенький, чистый. Водитель – молодой и красивый улыбчивый парень в кожаной куртке и такой же кепке. Курит папиросу. Локоть в окошко выставил. Утро. Дорога почти пустая, впереди только две старенькие легковушки, а сзади – вообще никого. Город ещё не проснулся толком, прохожих нет, тротуары пустые. Настроение у парня отличное, даже спеть что-нибудь охота, а то, что в кузове – гробы, так это не страшно совсем, обычные ящики, только что для людей, а не для овощей, например. Длинные деревянные ящики. Парень усмехнулся и попытался вспомнить какую-нибудь песенку из тех, что каждый день по радио крутят, но в голову ничего не лезло, в голове было пусто и светло. Никаких мелодий. Только тихий звон. Как будто где-то далеко едва слышно вибрирует струна. В старенькой квартире, на стене без обоев – потемневшая гитара на грязном шнурочке, наискосок, грифом нацелясь в верхний правый угол стены. И первая, самая тонкая струна – чуть заметно вибрирует, нежно и тепло.


"У меня дома точно так же гитара на стене висит, – улыбнулся парень, – и один раз утром было такое, звенела струна, тихонько так, я даже слегка испугался сначала, но потом – забыл, некогда было задумываться. Да и чего тут пугаться? Звенит себе и звенит. Не такое ещё бывает. Я вот, например, гробы везу, – можно пугаться на полную катушку, глазки закатывать, сглатывать нервно и папироски дуть одну за другой. А мне не страшно. Так, только зябко слегка. Ну, гробы. И что? Ничего необычного. Футляры. Для покойников. Умер человек – в футляр его и в землю, чтоб не вылез. Знаю я этих мертвецов. Они хитрые. Притворяются – мы, мол, сдохли, двигаться больше не умеем, а стоит только отвернуться – они тебе – на спину и давай душить пальцами синюшными, пока сам в мертвеца не превратишься. Знаю я их. Меня не обманешь. Ведь если бы мёртвые опасными не были, их бы никто под землю не закапывал и не сжигал бы. Некоторые, правда, выкапываются, приходят домой, родных пугают. Так что лучше сжигать. Чтоб только пепел оставался. Его бояться нечего, пепел себе и пепел. Грязь, короче. Нет, я не боюсь. Вот если бы я полные гробы вёз, с пассажирами, – тогда, понятное дело, неприятно. А у меня гробы – пустые. Просто доски. Свежие. Вкусно пахнут. Чего бояться-то? Правильно – нечего. Ну и всё. Я вообще – не из пугливых. Когда я последний раз пугался-то, по-настоящему? Ну, разве что в детстве. Был один такой случай. Лет шесть мне было. Гулял себе во дворе, сам с собой в песочнице возился, – у нас двор старый, детей в домах нет, бабушки одни с дедушками, наша семья здесь вообще случайно оказалась, в одном из таких домов со старичками, уже даже и не помню почему, – и вот я один в песке ползаю в этом пропахшем близкой смертью дворе, почти полная тишина, только я соплю и радио где-то в одном из окон бормочет мужским голосом. Ползал я, ползал, ковырял песок старым солдатиком, – стало мне скучно. Вырос я уже давным-давно из песочницы. Хотелось новенького. Я встал, осмотрелся. Никого. Возле одного из подъездов – грузовичок, зелёный, такой же, в принципе, как и мой, ГАЗ. Кузов небрежно так брезентом накрыт. Подхожу ближе, кое-как карабкаюсь на колесо, цепляюсь за свисающий край брезента, подтягиваюсь, упираясь ногами в невысокий борт. Изо всех сил барахтаюсь и, в конце концов, оказываюсь наверху. Хожу осторожно по брезенту. Под ним что-то лежит, продолговатые какие-то предметы. Запах странный, незнакомый. Сладкий, но противный. Приседаю и аккуратно, с большим трудом отворачиваю тяжёлый брезент. В кузове – бабушки и дедушки, с открытыми ртами, встрёпанные, какие-то восковые, у некоторых распахнута на груди одежда, другие – без штанов или юбок. Лежат себе грудой в полной тишине, - даже радио перестало говорить, может, выключили. – Стоп! Стоп!! Твою мать, красный! Заснул, не может быть – заснул!!! Отключился!!!"


Парень резко, слабо понимая, что он вообще делает, вдавил в пол педаль тормоза. Скрежет секунды две и – удар. Хряссь!!! На лобовом стекле вдруг поплыла вниз чья-то кровь и в ней – неизвестно откуда взявшиеся серые пёрышки.

Показать полностью

"Грязнуля" в телевизоре

shayron

если кто-то из моих подписчиков ещё помнит "Грязнулю", то спешу сообщить, что её "вселенная" просочилась и на театральные подмостки. ну, теперь я смею надеяться и на кино. такие вот новости.

напоминаю, друзья-подписчики, что если бы не вы, то никакой "Грязнули" не было бы. спасибо вам!

Приятного аппетита

shayron

Где-то час назад ехал я на общественном транспорте домой.


В троллейбус зашёл пахнущий крайне дурно парень с пакетом сырых мослов в руках, сел через проход и начал эти мослы объедать. Натурально сидел и сгрызал с костей розоватый жир.


Пришлось выйти и пересесть на другой троллейбус.

Великая Има Сумак

shayron

Великая перуанская певица Има Сумак с уникальным диапазоном (более четырёх октав) исполняет песню "Подмосковные вечера".

Има Сумак (настоящее имя - Соила Аугуста Императрис Чаварри дель Кастильо) не имела формального музыкального образования, не знала нот, а петь, по её словам, училась, подражая пению птиц.

Великая Има Сумак Има Сумак, Музыка, История музыки, Голос, Видео, Длиннопост

Она родилась 13 сентября 1922 года и росла на севере Перу, в горном селении Ичокан. Ее родители владели ранчо, расположенным в окрестностях Кахамарки, самого крупного города в этом регионе. Правда, споры на эту тему не утихают до сих пор. Исследователи приводят разные сведения, согласно которым дата рождения Имы варьируется от 1921 до 1929 года, а местом рождения указывают не только Ичокан, но и Лиму, столицу Перу, и даже нью-йоркский Бронкс. Сама Има смеялась над этими предположениями и говорила, что таланты рождаются не только в Нью-Йорке. Официальное свидетельство о рождении подтверждает дату 13 сентября 1922-го.

Великая Има Сумак Има Сумак, Музыка, История музыки, Голос, Видео, Длиннопост

Отцом Имы был испанец, отсюда и длинное имя, а мать вела свое происхождение от последнего верховного правителя Империи инков Атауальпы, казненного испанцами в 1533 году, а, значит, и от самого бога Солнца Инти, прародителя первого Инки. Может быть, и была доля правды в прозвищах, которыми наградила Иму Сумак восторженная публика – Принцесса инков и Богиня Анд.

Великая Има Сумак Има Сумак, Музыка, История музыки, Голос, Видео, Длиннопост

Мечта стать певицей была практически неосуществима в Перу, да ещё для представительницы коренного населения, но Иму было не остановить. Когда юную певицу услышал министр образования Перу, он настоял на том, чтобы девушка вместе с семьей переехала в столицу и занялась образованием. Очень скоро выступления Имы стали транслироваться по радио, и певица обрела тысячи поклонников по всей Южной Америке. Из-за родителей, не вполне довольных профессией, которую выбрала их дочь, она взяла себе псевдоним, Imma Sumack, позже, уже в Штатах, превратившийся в Yma Sumac.

Великая Има Сумак Има Сумак, Музыка, История музыки, Голос, Видео, Длиннопост

В 1950-м вышла первая пластинка Имы 'Voice of the Xtabay', которая разошлась тиражом 100000 копий, причем на рекламу не было потрачено ни цента. Этот альбом принес певице огромную популярность в США и Европе, и многие знаменитые артисты, в том числе оперные певцы, бывшие детскими кумирами талантливой перуанской девочки, стали поклонниками Имы Сумак.

Великая Има Сумак Има Сумак, Музыка, История музыки, Голос, Видео, Длиннопост

После оглушительного успеха выступления Имы в концертном зале Hollywood Bowl, она стала звездой мировой величины, вокальным феноменом, и ее жизнь превратилась в непрерывные гастроли по всему свету, записи пластинок, съемки в фильмах. Множество фан-клубов провозгласило голос Имы Восьмым Чудом Света. Но не все было так гладко в карьере певицы. Помимо роскошного голоса, Има Сумак обладала еще и скандальным характером, и часто записи, выступления и контракты срывались из-за того, что ей не хотелось следовать указаниям менеджеров.

Великая Има Сумак Има Сумак, Музыка, История музыки, Голос, Видео, Длиннопост

В начале 60-х годов Има с мужем в тщетной попытке обвести вокруг пальца налоговую службу США отправились в мировое турне, которое длилось 5 лет. Полгода они провели в Советском Союзе, где к перуанской звезде относились лучше, чем к королеве. Но потом гастроли неожиданно оборвались, а творчество певицы оказалось в СССР под строжайшим запретом. Ходили слухи о ссоре Сумак с КГБ, однако говорят, что на самом деле причиной для скоропалительного отъезда певицы послужили тараканы в ее гостиничном номере. Има закатила бешеный скандал, Хрущев, узнав об инциденте, разобиделся, а советские слушатели лишились возможности наслаждаться уникальным вокалом.

Има Сумак, страдавшая от рака, умерла 1 ноября 2008 года, в доме престарелых в Лос-Анджелесе, в возрасте 86 лет. Еще в конце 80-х ей предложили исследовать голос с помощью компьютерного анализа, но Има отказалась стать объектом исследования. Все, что осталось слушателям – это ее песни.

Показать полностью 6 1

Пилоты (часть четвёртая)

shayron

(Третья часть - https://m.pikabu.ru/story/pilotyi_chast_tretya_4848642)


Зря я не уточнил, что лучше всего очутить меня на лестничной площадке, возле лифта. И не стоило мне выходить из своей комнаты в таком виде. Разбор полетов наступил немедленно и беспощадно.


До самого лета я был лишен буквально всех отдушин – никакого телевизора, никаких книг, кроме учебников, никаких моделей самолетов, ничего. Школа, школа, школа, все силы – школе.


Из которой, кстати, звонили (классная) и рассказали, что прямо посреди урока, когда Черкашину стало плохо и Иван Андреевич понес его в медпункт, я открыл окно (!) и, выпрыгнув со второго этажа, убежал в неизвестном направлении, изрядно напугав одноклассников и чуть не доведя до инфаркта Ивана Андреевича, которому одного Черкашина было уже чересчур, а тут на тебе – Кружко цирк устроил. Даже милицию с собакой хотели вызывать, но почему-то не стали.


Я стоял, грязный с головы до ног, громко рыдал и слушал, слушал, слушал, кто я такой и что со мной нужно сделать, не переставая думать: ну почему они не заметили, что я вышел из детской? Я же прямо к ним вышел, как они не увидели этого? А одноклассники? Я в окно выпрыгнул? Они там что, все разом ослепли, что ли? Какое окно, вы чего? Если меня в самую стену унесло!


Я был глубоко несчастен в тот вечер. Проклинал Пилотов с их непонятными играми и просил у них мысленно, чтоб отстали, чтоб оставили в покое, чтоб дали жить как раньше.


Обиднее всего было то, что я ничего не мог рассказать родителям. Если люди не верят собственным глазам, толку кормить их нелепыми по умолчанию россказнями? В словах правды нет.


В ответ на упорные вопросы, где я был все это время и почему вернулся так поздно и такой грязный, я так же упорно молчал. Рыдал, но не сказал ни слова.


Долго меня распинали. Особенно отец. Нет, говорил он мало, в основном словами давила мать, а отец больше смотрел, но так ядовито, с таким бесконечным презрением, что единственным избавлением от этой муки стал казаться максимально скорый выход в окно.


Я понимал его взгляд так: между нами, сын, наконец-то был установлен пусть шаткий, но мостик доверия; ты был беззащитен – и за это тебя стало можно любить, потому что вдруг оказалось, что ты живой человек, настоящий, и тебя может начать не хватать, даже если ты все еще есть, но настойчиво намекаешь на угасание; был мостик, а ты его так походя ломаешь; и ладно бы с тобой случилось что-то серьезное, какая-нибудь страшная травма, но нет, ты приходишь домой совершенно целый, при этом – катастрофически грязный, в безнадежно испорченной одежде, и – главное – не чувствуешь себя хоть чуточку виноватым, слезы твои – фальшивые насквозь.


Неправда, отец, не фальшивые, и мне жутко стыдно, только я еще не совсем понимаю, за что именно, а хуже всего – бессилие, поскольку стоит мне хотя бы только заикнуться о Пилотах, как я тут же буду просто размазан по стене криком матери, а отец вообще пойдет к себе и громко хлопнет дверью, мол, я не желаю больше тратить время, особенно на выслушивание подобного бреда.


Честно говоря, мои родители, я убит наповал вашей поразительной нечуткостью.


Ладно отец, он такой всегда, всеми исключениями в его поведении можно пренебречь, настолько они редки, но мама... Так цепляться за отца, быть только на его стороне и ни капельки меня не пожалеть. Одежда испорчена – ну и что? Может быть, я куда сильнее испорчен, почему не спросить?


У любого поступка есть свои причины, даже у такого, которого ты не совершал. Почему можно так легко поверить абсолютно чужому человеку, а мне верить нельзя, своему, самому родному, роднее некуда?


Но мать не видела меня в упор, хоть и выговаривала мне неприятно прыгающим голосом. Дешевая копия отцовской злобы, этакий детский ее вариант, переполненный экспрессией и потому отвратительно театральный.


Мама сделалась некрасивой, я внезапно заметил, какие у нее неопрятные, спутанные волосы, давно не мытые, а под ногтями – грязь. Фиолетовые синяки под глазами, не такие выпуклые, как мой, которого, кстати, никто не заметил, а будто бы просто нарисованные прямо на коже моими цветными карандашами.


У матери неприятно пахло изо рта, и я заметил в этом запахе какие-то особенно резкие нотки, от них хотелось прятать лицо или хотя бы зажимать нос, настолько они били по мозгам.


И тут до меня дошло, что это за запах. Открытие мое повергло меня в шок, я даже затих на минуту, пораженный, а после зарыдал еще горше. Мать пьет. Пьет, плохо скрывая это от отца, а тот либо не замечает, либо ему все равно. Второе более вероятно.


Между мной и матерью скоренько расползлась извилистая трещина, противная, как многоногое насекомое. Во мне начала расти жуткой силищи злость на мать, какой только может быть злость ребенка на номинально сильного человека, оказавшегося на деле трусом и слабаком.


Куда мне было, маленькому и глупому человечку, понимать тогда реальные масштабы ее боли. Однако о том, что являюсь скорее побочным эффектом внезапно отмененной смерти, чем любимым сыном, я уже начал догадываться.


Может быть, и не всегда избежать погружения в небытие – это к добру. Бывает, по всей видимости, и так, что умеренный ад, приготовленный для тебя там, медленно, но необратимо проявляется темным из белого здесь, как лица ушедших навсегда родных и близких – на окунаемом в проявитель неровном клочке фотобумаги.


Я был абсолютно растерзан.


И тогда я начал чуть ли не вслух умолять Пилотов о новой всерьез и надолго болезни, которая все исправит, вернет состояние призрачного покоя в нашу семью.


Пилоты молчали. Я их вообще не чувствовал, словно и правда были они только выдумкой, искусной работой воспаленного воображения. И даже толком представить их себе я не мог – понятное дело, чья работа.


Может, думал я, они уже и отключились от меня, и больше не будет никаких Пилотов, что с одной стороны хорошо, а с другой немного обидно.


Бесплатный билет в кино Дениса Круглова я спрятал в жестяную коробку с разнообразными монетками, которая обычно была задвинута далеко в стол – в нем у меня такая открытая полка прямо под столешницей, плотно забитая незавершенными рисунками и прочей маловажной мазней на бумаге, которую жалко выбрасывать.


Я выковырял коробку из бумажных завалов, с трудом открыл ее, зарыл билет в монетки, закрыл плотно коробку и заковырял ее обратно, старательно завалив бумагой так, чтобы никому и в голову не пришло искать ее здесь. Хотя никому бы и не пришло, кроме меня. Но мало ли. Паранойя порой очень полезна.


Спрятав коробку, я, вымытый и почти успокоившийся, пошел к своей кровати и... вдруг с ужасом осознал, что завтра мне опять в школу.


Ох, теперь мне на каждом уроке уделят внимание и наверняка прочитают лекцию, имея в виду и всех остальных, а Пистон так вообще будет феерически свиреп и обязательно вызовет меня к доске и по ней непременно размажет.


Я влезал под одеяло, сострясаемый сильной дрожью – будто бы раковый больной, которому завтра предстояло удаление опухоли. А ведь могут удалить с опухолью и всего меня. А может, я и есть опухоль. А про милицию с собакой наверняка вранье.


И тут меня пронзила мысль, окончательно добившая мой и так весь израненный и едва на ногах стоявший внутренний покой: а вдруг исключат? Я снова заплакал. И так и заснул, обливаясь горькими слезами несправедливо наказанного человека.


Но все получилось еще хуже, чем я думал.


Продолжение следует, но не знаю, как скоро.

Показать полностью

Пилоты (часть третья)

shayron

(Вторая часть - https://m.pikabu.ru/story/pilotyi_chast_vtoraya_4843267)


Я сидел за партой, сочиняя на отдельном листочке нового монстра, похожего на обезьяну, помноженную на паука. Антошка беспокойно раскачивался слева от меня, в мою сторону не смотрел и делал вид, что меня рядом нет в принципе. Я уже даже привык к такому его в отношении меня поведению и сильно не переживал. Оттает и вернется.


Пистон скрипел мелом по доске, тщательно выводя на доске какие-то новые формулы. Мне, как отстающему из-за долгой болезни, надо было бы наоборот с открытым ртом следить за его испачканной белым рукой, но я рисовал монстра, меня посетило ставшее в последнее время редким вдохновение, и упускать его не хотелось.


Краем глаза я заметил, что что-то не так. Антоша вроде как дернулся и затих, замер на месте – будто бы поймал незаметную кататоническую пулю.


Я аккуратно повернул голову в его сторону. Антоша сидел на месте, выпрямив спину и чуть задрав подбородок, и мелко-мелко дрожал – так, что очки его словно по своей собственной воле перемещались по спинке носа туда и обратно.


Я не испугался, потому что ничего не понял – не успел. Глубокий, какой-то очень объемный голос за моей спиной с не понятной мне интонацией медленно произнес:


– Денис.


Голос не мужской, но и не женский – и уж точно не детский, хотя за нами была парта, за которой сидели сестры Хвощевы – совершенно разные, ни капли не похожие друг на друга близнецы.


Я даже пригнулся от неожиданности, будто бы уклоняясь от невидимого подзатыльника. Которого, впрочем, не последовало.


Никто, кроме меня, ничего не слышал, понял я, понаблюдав минутку за классом. Склоненные над тетрадками головы, Петрова что-то старательно зачирикивает, высунув кончик языка, Пистон скрипит по доске. Один только Антоша вел себя странно: он как-то весь осел прямо в синий пиджачок школьной формы, его стало меньше, казалось, что даже голова подсдулась, повиснув на тонком стебельке шеи влево.


До меня дошло, что Черт вырубился.


И вот здесь меня заколотило. Я принялся судорожно озираться, сам не понимая, что я такое хочу увидеть, но не оборачиваясь назад. Вместо сестер Хвощевых я воображал сидящих сзади за партой Пилотов – один, чуть крупнее остальных, в центре и два поменьше по бокам. И тут снова голос:


– Денис.


Тело мое выкинуло само собой некое странное коленце: меня швырнуло на парту животом, при этом я сбросил локтями со стола на пол учебник по алгебре и ручку с карандашами.


Пистон дернул плечом, но продолжил скрежетать. Некоторые из детей обернулись на нас, а Люда, оказывается, смотрела пристально, во все глаза, застыв и хищно наклонив голову.


– Иван Андреевич! – вдруг очень громко сказала Петрова и развернулась к Пистону, вытянув левую руку высоко вверх, как бы пытаясь что-то достать со спрятанной в спертом воздухе полочки. Люда даже привстала немного и нетерпеливо трясла ладонью, пытаясь привлечь внимание туговатого на ухо Пистона. Тот нехотя обернулся.


– Иван Андреевич!


– Что ты хочешь, Петрова? Выйти?


– Иван Андреевич! Тут Черкашину плохо, можно мы с Кружко его в медпункт отведем?


– Кому плохо? – недоверчиво прищурился Пистон.


И тут со всех сторон посыпались голоса:


– Черкашину плохо! Антону Черкашину! Антошке плохо!


Антошка и правда выглядел не очень: снежнобелый лицом и кистями рук, он сильно накренился влево, голова его болталась, очки висели на честном слове, и вот когда они упали, Люда рванулась с места, опрокинув стул, и подхватила Антона под мышки. Я категорически оцепенел, меня будто бы пригвоздили громадной сосулькой к стулу – вытолкав ей куда-то под стул мой позвоночник.


– Денис!! – почти истерически взвизгнула Люда, и я спохватился. Вскочил, неумело перехватил у Петровой потяжелевшего Антона и попытался тащить его к выходу из класса.


Но из-за сосульки в спине и прочего испуга я был ужасно неуклюж, поэтому зацепился за стол ногой и повалился вместе с Черкашиным на пол. Кто-то из девчонок тоненько завизжал с подвывом, будто бы в омерзении.


Пистон, до этого взиравший на происходившее недоверчиво, как на плохую постановку с целью сорвать его урок, отбросил мел и шагнул к нам. С заметным трудом он отвалил меня в сторону и легко поднял на руки Черкашина. И вышел с ним из класса. Следом рванулась Люда.


А я остался лежать на полу.


– Денис.


Тот же голос.


На этот раз я все же обернулся, тяжело приподнявшись на локтях.


Никаких Пилотов позади не было. Там стояли Хвощевы и Гоша Каминский и смотрели так, словно их сейчас на меня стошнит.


Я было начал приподниматься, но заметил вдруг, что что-то не так с задней стеной класса. По ней стремительно и бесшумно переливались тонкие золотые стебли с резными листьями и сложными цветами с множеством лепестков.


– Денис, стой, – сказали стебли.


Я еще даже не поднялся с пола, но да – вскочить и бежать со всех ног я собирался. А они это прочитали во мне. И натурально приморозили меня к полу.


Я лежал, неудобно приподнявшись на локтях и завернув назад голову, и слюна капала у меня изо рта прямо на форму.


Хвощева-на-пять-минут-старшая, Лена, швырнула в меня учебник и попала в лицо, прямо под глаз, под которым у меня позже расплылся здоровенный фингал.


Тело мое само собой поехало по полу вперед. Хвощевы с визгом ринулись в сторону, а Каминский небывалым прыжком взлетел на парту.


Меня приподняло над полом и швырнуло прямо на стенку – так сумку забрасывают в багажник автомобиля. Я успел зажмуриться, но удара лицом о стену не последовало.


Над головой моей завертелся легкий шелест, меня крепко обхватило чем-то тонким и упругим, а где-то очень далеко позади, наверное, вообще в другом мире, раздался многоголосый визг, крайне быстро, правда, уносящийся в никуда.


Я испытал нечто очень похожее на переход в сон, пересечение неуловимой границы, на которой нет никакой возможности задержаться.


Вот ты бодрствуешь, потом тебя как будто бы нет, а после ты уже не совсем ты, и прежней реальности просто нет и не было никогда, а есть новая, про которую много всякой разнообразной памяти и четких знаний.


И ты включаешься в эту новую жизнь как бы с отжатой паузы, не отдавая себе отчета в том, что понятия не имеешь, что эту паузу вообще нажимали, кто нажимал, когда и зачем. Ты просто продолжаешь, даже без необходимости включаться в действие, потому что вся прежде прожитая тобой здесь когда-то жизнь совершенно спокойно ждала тебя, приостановленная, в некоем резерве, и пружинка паузы нисколечко не расслабилась, не соржавела, не отжалась сама собой случайно от каких-нибудь потрясений – крепкая пружинка.


Вот и сейчас я, пару секунд где-то поотсутствовав, просто продолжил с отжатой незримым пальцем (а может, и стеблем) паузы.


Я бежал по улице, не замечая несвойственной мне в прежней реальности худобы и жутко обозлившись на младшего своего брата Ромку, который так подло умолчал о переносе бесплатного сеанса на сегодня. Это же Илья Давыдов! Как можно было не сказать мне, зная...


Впрочем, можно было – с конкретной целью сделать мне больно. Прекрасно же понимает, гаденыш, что фильмы с Ильей Давыдовым – все до одного мои любимые, а новый, да еще за бесплатно...


Все свои карманные деньги я потратил на новенькую форму свободных пионеров-первооткрывателей, а сбережений никаких не имел, потому попасть на платный сеанс у меня не было ни единого шанса, поскольку в нашей компании давать в долг не принято, а папа и мама тем более не дадут сверх того, что было выдано на свободное питание и мелкие нужды, а потрачено на костюм, о котором таки разболтал Ромка и за который влетело, потому что...


Я сбился с мысли, поскольку врезался в чужую тетеньку, неприятно костлявую и оттого, наверное, такую злую. За ухо схватить она меня не успела, я вывернулся и ринулся напролом в толпу возле кинотеатра.


Только бы успеть, может, еще хватит билетов. Ромку вечером прибью. Сашку за то, что предупредил, надо как-нибудь отблагодарить – придумаем. Сашка уже давно заглядывается на копию первого кортика адмирала Петухова, так уж и быть – подарю. За Илью Давыдова не жалко, тем более мне этот кортик не очень нравится, к морскому делу я так себе отношусь, а вот к воздухоплаванью!..


Я невольно задрал голову вверх, к небу, оттянув вбок и вниз козырек фуражки, чтобы прикрыть глаза от слепящего слева солнца. Так и есть – два гигантских дирижабля и один поменьше: «Громобой», «Счастливый» и «Быстрая Нелли» – я каждый местный дирижабль знал по имени и, скажем так, в лицо.


«Быстрая Нелли» на самом деле была уже второй, первую уничтожили двенадцать лет назад вражеские истребители. Я полюбовался еще секунду, коротко помахал фуражкой далеким пилотам и принялся яростно ввинчиваться в толпу.


Весна выдалась жаркой, по улицам с мягким шипением сновали новенькие электромобили, люди улыбались солнцу и первым в этом году, еще несмелым листьям, а ясное небо над городом увесисто резали на части серебристые воздушные корабли – мои любимые дирижабли.


Соединенных Штатов на поверхности земного шара не было уже чуть больше десяти лет, на востоке собирался с силами и готовил новую войну Северо-Западный Китай, а с афиши у кинотеатра улыбался – мне! – прекрасный Илья Давыдов в желтом летчицком шлеме.


Ромку точно прибью, падаль мелкую, если билета не хватит.


Хватило.


Меня выбросило куда-то в парк, прямо в стылую лужу. В пухлом своем кулачке я сжимал незнакомый, зеленый с белой полоской по диагонали билет. «Илья Давыдов, Короли Заоблачного Края».


Я сидел в луже и пялился на билет. Что еще за «имперские рубли», когда бывают только советские?


«6 имперских рублей» – перечеркнуто красным, а рядом синий штамп: «Бесплатно». Дорого – шесть рублей за фильм, когда у нас можно сходить на взрослый сеанс за рубль, а на детский – вообще за пятнадцать копеек.


Интересно, что это было? Куда меня зашвырнули Пилоты и – главное – зачем? Какой-то брат Ромка...


Я вдруг вспомнил, что это такой рыжий и конопатый вредный гад, по явному недоразумению попавший ко мне в родственники.


Там я был тоже Денис, только Круглов. Мама Дениса Круглова была полной, но очень красивой женщиной, совсем не похожей на мою настоящую маму. Хотя ведь и та – не поддельная.


Я прекрасно понимал, что никакой это не сон, потому что вот он – билет в руках, никуда не девается, не тает. Плотный и гладкий.


Я спрятал билет в карман и выбрался из лужи. Отряхиваясь, я пытался как-то по-быстренькому уложить все со мной сегодня приключившееся в голове, чтоб она не лопнула от переполнявшей ее информации.


Память моя как будто удвоилась. Я сам удвоился – два Дениса, Кружко и Круглов. Две матери, два отца, даже брат, пусть и ненавистный. Семья моя парадоксальным образом стала больше.


У отца Дениса Круглова не было правой руки – «утратил», как говорил сам отец, еще на первой войне с американцами.


Но даже без руки этот отец был скорее папой, чем отцом, – мягкий, застенчивый, веселый, кажется, что почти тряпка, но это видимость. Когда надо, он – стальной прут, пусть и с одной рукой. Строг крайне редко, но по делу. Детей своих ни разу не ударил, но за детей – пасть разорвет любому, наплевав на чины и прочие условности, которых в том мире не меньше, чем в этом, если не больше.


В мире Дениса Круглова великовозрастные детки высокопоставленных частенько устраивали натуральную охоту на таких как он. Серьезно измордовав двух сладких переростков за пробитое настоящим арбалетным болтом плечо Дениса, отец на четыре года сел в тюрьму.


Ничего, отсидел и вышел. Ничуть не изменившийся.


Сказал, что там сидят все свои, двух однополчан повстречал, например.


Я стоял возле лужи, погруженный в глубокое недоумение. Родители мои в том мире были совсем другими, незнакомыми мне людьми, но я-то был я, пусть и Круглов и легче на пятнадцать кило. Как так?


Отец Дениса Круглова нравился мне просто невероятно, а вот мама была милей моя, тутошняя. К той я ничего почти не чувствовал, хоть и была она замечательной. Там, тогда, будучи Кругловым, я ее, наверное, сильно любил, а сейчас она мне была совсем чужая.


Я побрел к выходу из парка. Интересно, а существует ли такой мир, в котором меня нет?


– Да, – сказал кто-то у меня за спиной будто бы в громкоговоритель.


Я обернулся. И сначала подумал, что передо мной всего один Пилот, но потом заметил, что они стоят рядком друг за другом. Зачем – я так и не понял.


Я остановился. Прежнего страха уже не было. Ни страха, ни волнения, ни стыда – ничего, кроме тупого спокойствия – похожее наступает, если долго-долго плакать.


– А туда можно попасть?


– Не сегодня.


Пилоты стояли неуместными здесь зеленоватыми статуями, совершенно статичными, только живые золотистые стебли с листьями и цветами на дикой скорости завивались вокруг них в замысловатые спирали – и развивались. И снова.


– А когда?


– Не сегодня. Расход энергии очень большой. Твоей и моей.


Они так и сказали – «моей».


– Ладно. А зимой тоже был большой расход энергии?


– Да. При подключении так бывает.


– При подключении?


– Да.


– А что это за подключение? Чего к чему?


Тут Пилоты выдали два непонятных слова, прозвучавших более басовито и потому увесистее. Помолчали. Потом раздался низкий гудящий звук, короткий, но емкий.


– Извини. Я не могу найти аналогичные понятия в твоем языке.


– Вы инопланетяне?


– Ты прекрасно знаешь, что нет.


– Ну, я на всякий случай...


– Какой?


– Не знаю...


– Вот и я тоже.


– А кто говорит, который из вас троих?


– Все говорят.


– Хором?


– Что-то вроде.


Мы помолчали.


Пилоты по-прежнему не двигались. Никаких забрал на шлемах – ровные, идеально круглые шары.


Я подумал вдруг, что мне было бы легче, будь хотя бы у одного из Пилотов лицо.


Стебли разом остановили свое движение. А после снова зашевелились, разгоняясь. Где-то через минуту на шлеме переднего Пилота возникло «лицо»: два больших цветка вместо глаз, нос и губы из листьев.


– Так хорошо? – спросили листья.


– Так страшно.


– Убрать?


– Нет, пусть будет. Привыкну.


– Хорошо.


Лицо получилось очень живым, хоть и жутковатым.


– Ты читаешь мысли? – спросил я у лица.


– Я читаю мысли.


– А зачем тогда спрашиваешь, убрать или оставить, если уже знаешь?


– Нет, не знаю. Во время непосредственного разговора опция чтения мыслей отключается.


– Всегда?


– Автоматически.


– Ладно... А что ты сделал с Антоном? Почему он на уроке прямо сознание потерял?


– Ничего. С ним на прямой контакт выйти не удалось из-за серьезной ошибки при подключении.


– А чего он тогда завалился?


– Он слабый, а поле сильное.


– Поле?..


– Поле.


– Почему тогда это поле на других не подействовало, а только на нас двоих?


– Другие не подключались.


– Так и Антон же не подключался?


– Подключался. Подключение получилось неудачным из-за ошибки.


– То есть, он все-таки подключен?


– Подключен, но неправильно. Прямой контакт невозможен. Антон считает меня серией ночных кошмаров, не более.


– Когда он мне первый раз про тебя рассказывал, это не было похоже на пересказ кошмара.


Лицо на несколько секунд очень смешно нахмурилось, как будто задумавшись.


– Очень много терминологии. Боюсь, будет совсем непонятно.


– Ладно... Ты мне только объясни, пожалуйста, почему я тебя сейчас не боюсь? Забоюсь потом снова?


– Возможно.


– То есть, ты не знаешь?


– Знаю. Просто возможных вариантов развития событий слишком много, а развитие событий зависит от множества факторов, и...


– Не важно, – перебил я. – Сейчас не боюсь и ладно.


– В данный момент времени нет потребности в высокой концентрации поля.


– Поля?


– Поля.


– Поэтому и не страшно?..


– Да. Для качественной трансляции сейчас достаточно слабого сигнала.


– Трансляции?


Лицо снова нахмурилось, теперь примерно на минуту.


– Я не думаю, что смогу объяснить ребенку настолько сложные...


– Ребенку?.. – перебил я чуть ли не криком.


– Твои истерики тебе не помогут, – сказало вдруг лицо голосом моего отца. Я вздрогнул.


– Я не истерю... – прошептал я, сглотнув.


– Ты собирался, – сказало лицо своим прежним голосом. – Слишком много информации, тяжело для тебя.


– Запрещенный прием.


– Не важно, – сказало лицо новым, писклявым и противным голосом, в котором я внезапно с удивлением узнал свой собственный.


– Кривляешься?


– Нет. Просто использую готовые паттерны. Для удобства.


– Что используешь?..


– Не важно, – пропищало лицо.


– Ладно... Только знаешь... Не очень-то я тебе и верю.


– Знаю. Я в курсе твоих основных принципов.


– Блин...


– Блин, – повторило лицо моим голосом, но с другой интонацией.


Начинало уже темнеть. Странно, что мимо нас никто не прошел – ни одна мамаша с коляской... Вроде бы наш, такой привычный парк.


– Где мы?


– В парке.


– Я вижу. Только почему нет никого? Почему мы тут одни?


– Потому что ты задал неверный вопрос.


– То есть?


– Не «где мы», а «когда мы».


– Мы что, по времени переместились?


– В каком-то смысле.


– Назад или вперед?


– Скорее, слегка вбок.


– Ерунда какая-то... Почему тогда солнце садится?


– Потому что мы движемся по времени с обычной скоростью вперед, но, скажем так, чуть левее. Но это все довольно-таки неудачные аналогии.


– Что?..


– Не важно, – моим голосом.


– Ладно... Ты можешь вернуть меня обратно?


– Могу. Но только не назад по времени.


– А ты, что ли, можешь назад?..


– Могу, но нельзя. Запрет.


– Кто запретил?


– Не могу сказать.


– Не можешь или не хочешь?


– Не могу.


– Ладно. Тогда скажи мне, пока ты меня не вернул, вот что...


– Я слушаю.


– Миров три? Этот, потом мир Дениса Круглова и еще тот, в котором меня нет?


– Миров гораздо больше.


– Сколько?


– Слишком много, чтобы можно было оперировать какими-то числами. Считай, что бесконечное количество.


– И почти во всех есть я?


– Во многих.


– Так странно...


– Куда тебя, в класс?


– Нет, ты что! Там вторая смена сейчас, перепугаются все.


– Тогда куда? Домой?


– Лучше домой... Стоп! Подожди!


– Что случилось?


– Еще один вопрос.


– Я слушаю.


– Зачем я сегодня был Денисом Кругловым?


– Отвечу в другой раз.


– Почему?


– Потому что разные вопросы требуют разной мощности сигнала.


– Ох...


– Готовься.


– Ладно.


Я начал подходить к Пилотам, но первый вдруг резко поднял руку.


– Стой!


Неожиданная прыть этой столько времени неподвижной фигуры так меня напугала, что я даже сел – прямо в лужу.


А поднялся из лужи уже дома, в своей комнате – грязный и мокрый. Ковер испачкался, кажется, безнадежно.


Продолжение следует.

Показать полностью

Опасное чаепитие

shayron

Как-то раз сидели мы с моим двоюродным братом у меня на кухне, ели батон с колбасой, запивая чаем, беседовали. Брату захотелось ещё один бутербродик скушать, он взял нож, батон - и принялся прямо на столе его резать. Казалось бы, что может пойти не так? Однако батон вдруг взорвался с громким хлопком. Некоторое время мы сидели и молчали, обалдев. А потом начали разбираться. Оказалось, что брат, у которого не очень хорошее зрение, положил половинку батона на провод электрического чайника, который был в сети, конечно, и этот самый провод перерезал. В итоге у нас - взорванный батон, испорченный провод, дырка в лезвии ножа.


Мораль, наверное, в том заключается, что резать пищу необходимо на специальной доске. И да - хорошо, что никого из нас не убило. 

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПЕЧЕНЬКА!

specials спoнсорский пост
РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПЕЧЕНЬКА!

Срочно нужна помощь пикабушниц и пикабушников, которым небезразлична судьба символа нашего сайта. Печенька, также известный как Печенюх, пропал! Наши источники сообщают, что его видели на стримерской платформе WASD.TV.


Все обстоятельства дела изложены на специальной странице, там же все добровольцы могут изучить доступные улики и приступить к поискам. Лучшие детективы, которые сыграют ключевую роль в поисках, получат щедрые награды.

Отличная работа, все прочитано!